Ада, или Отрада

Когда они переходили от палубы к палубе, пересекали площадки, где русские матросы, одобрительно поглядывая на красивую пару, говорящую на их несравненном языке, споро натягивали бархатные канаты, Люсетта казалась ему каким-то акробатическим существом, нечувствительным к буйству моря. С негодованием джентльмена он обратил внимание на то, что ее надменно поднятый подбородок, черные крылья и легкая походка привлекали к себе не только невинные голубые взоры, но и дерзкие взгляды похотливых попутчиков. Он во всеуслышанье объявил, что следующий же нахальный примат получит пощечину, и, невольно попятившись назад, все еще нелепо-воинственно жестикулируя, упал в палубный шезлонг (он тоже слегка прокрутил катушку времени вспять), вызвав у нее звонкий смех. Чувствуя себя теперь намного более счастливой, наслаждаясь его галантной шампанской вспыльчивостью, она увела Вана прочь от миража своих поклонников, обратно к лифту.

Без особого интереса они осмотрели выставленные в витрине предметы роскоши. Люсетта усмехнулась, увидев купальный костюм из ткани с золотыми нитями. Вана озадачило наличие среди вещей нагайки и кирки. Полдюжины экземпляров «Зальцмана» в глянцевитых обложках импозантно возвышались между портретом красивого, задумчивого, теперь совершенно забытого автора и Минго-Бинговой вазой с иммортелями.

Он ухватился за красный канат, и они вошли в салон.

«На кого же она похожа? – спросила Люсетта. – En laid et en lard?»

«Не знаю, – солгал он. – На кого?»

«Это не важно, – сказала она. – Сегодня ты мой. Мой, мой, мой!»

Она цитировала Киплинга, ту строчку, с которой Ада, случалось, обращалась к Даку. Он огляделся в поисках соломинки прокрустовой прокрастинации.

«Пожалуйста, – сказала Люсетта, – я устала ходить, я слаба, меня лихорадит, я ненавижу штормы, давай уже пойдем в постель!»

«Эй, смотри-ка! – воскликнул он, указывая на афишу. – Здесь показывают нечто под названием “Последняя интрижка Дон Жуана”. Предварительный показ и только для взрослых. Прогрессивный “Тобаков”!»

«Это будет неденатурированная скука», сказала Люси (Школа Houssaie, 1890), но он уже отвел драпировку и вошел в зал.

Они попали к началу короткой вступительной картины о гренландском круизе, с бурными морями в преувеличенно-ярких цветах техниколора; не слишком занимательный сюжет, если учесть, что их «Тобаков» не собирался заходить в Годхавн, а кроме того, сам кинозал качался в ритме, противоположном кобальтово-изумрудным хлябям на экране. Не удивительно, что в зале было «эмптовато», как заметила Люсетта, присовокупив, что Робинзоны просто спасли ей жизнь, снабдив накануне полной трубочкой пилюль «Упокой».

«Название – закачаешься. Нет, спасибо, сладкая моя. К тому же у тебя осталось всего пять».

«Не беспокойся, я все спланировала.