Ада, или Отрада

Он воспользовался ее странным застенчивым молчанием, чтобы подробно рассказать об умершем перцептисте цветных карандашей г-не Мальдуне, а также о кингстонском случае глоссолалии, которым страдала одна юконка, говорившая на нескольких языках, напоминавших славянские, – какими, возможно, пользуются на Терре, но уж точно не в Эстотии. Увы, другой казус (с игрой слов на cas) завладел его вниманием на вневербальном уровне.

Сумрачно глядя на ее худые обнаженные плечи, такие подвижные и гибкие, что казалось, она могла бы скрестить их перед собой, как стилизованные крылья ангела, Ван покорно думал о том, что если он продолжит следовать своему сокровенному кодексу чести, то ему придется вынести еще пять таких дней зудливого соблазна – и не только потому, что она была прелестна и удивительна, но и потому, что он никогда не мог продержаться без женской ласки дольше сорока восьми часов. Он боялся именно того, чего она так горячо желала: что как только он испробует ее рану и хватку этой раны, она будет держать его в ненасытном плену неделями, может быть, месяцами, а может быть, и дольше, но что неизбежно наступит жестокая разлука, с новой надеждой и старым отчаянием, которые никогда не обретут равновесия. А хуже всего было то, что, сознавая и стыдясь своего вожделения к больному ребенку, он чувствовал, что в темном сплетении древних эмоций этот стыд лишь обострял его похоть.

Они пили сладкий густой турецкий кофе, и Ван украдкой взглянул на свои ручные часики, чтобы установить – что? Как долго можно терпеть эту пытку самоотречения? Как скоро начнутся объявленные развлечения – танцевальное состязание или что там у них в программе? Ее возраст? (Люсинде Вин было всего пять часов от роду, если обратить вспять человеческое «течение времени».)

Она была такой трогательной душкой, что когда они выходили из Гриля, он не мог удержаться – ибо чувственность лучший питательный бульон роковой ошибки, – чтобы не погладить ее глянцевитое молодое плечо, идеальная бильбоковая округлость которого на одно мгновение, счастливейшее мгновение в ее жизни, попала в чашечку его ладони. Затем она пошла впереди него, так ощущая на себе его пристальный взгляд, как если бы выигрывала приз «за выдержку». Он мог описать ее платье лишь как ворох перьев (если у страусов бывают медно-рыжие завитки), подчеркивающих длину ее ног в ниноновых чулках и свободу ее широкой походки. Объективно говоря, элегантность Люсетты отличалась большей остротой, чем у ее «вагинальной» сестры.