Ад

Видно, Григорий был не только превосходным мастером своего дела, но и очень хорошим человеком, коль о нем так горюют. А он, генерал-лейтенант Головин, так и не узнал по-настоящему этого человека, он сам, своими руками, своей глупостью и неуступчивостью лишил себя радости общения с умным, добрым и веселым мужем своей старшей дочери. И ничего уже нельзя исправить. И ничего невозможно переделать. Жизнь уходит, уходит, с каждой минутой ее становится все меньше, а совершенные ошибки остаются, страшные в своей постоянности и неизменности.

На следующий день после похорон Николай Дмитриевич вместе с Родиславом и Андреем Бегорским уезжал в Москву.

— Тамара, — сказал Головин, обнимая осунувшуюся и как будто ставшую еще меньше ростом старшую дочь, — если тебе будет трудно здесь — возвращайся ко мне, будем жить с тобой вдвоем. Мы теперь с тобой оба вдовые и всегда друг друга поймем. Я понимаю, у тебя здесь работа, свое дело, друзья, но если тебе покажется, что рядом со мной тебе станет легче, — знай: я всегда тебе рад.

— Спасибо, папа. Я вряд ли вернусь, но все равно спасибо, — ответила Тамара, глядя на отца сухими тусклыми глазами.

Люба осталась с сестрой еще на пару дней. Тамара держалась стойко, совсем не плакала, постоянно делала что-то по дому, но Люба видела, что мысли ее по-прежнему с мужем. Сестра то сыпала муку в кастрюлю с бульоном, то включала воду в ванной и не могла вспомнить, что собиралась делать, не то принять душ, не то постирать, не то просто умыться.

— Тома, как же ты будешь работать? — озабоченно спрашивала Люба. — Тебе нужно взять отпуск хотя бы на месяц, а лучше — на два, прийти в себя, хоть как-то восстановиться. Сейчас ты ни на что не годишься.

— Ничего, — отмахивалась Тамара, — я справлюсь. Это я такая расслабленная, потому что ты рядом. Как только ты уедешь, я соберусь, возьму себя в руки и начну работать. Работа — хорошее лекарство, наверное, самое лучшее. Не волнуйся за меня, я справлюсь, я же Стойкий Оловянный Солдатик, — она вымученно улыбнулась.

— Тома, — осторожно начала Люба, — тебе, наверное, теперь сложно будет высылать мне каждый месяц двести рублей. Гриши больше нет, тебе твои собственные доходы не позволяют…

— Глупости, — оборвала ее Тамара. — Мои доходы мне позволяют.

— Но…"

"— Любаня, ты пойми, — Тамара заговорила мягко и будто даже просительно, — мне сейчас очень трудно. И еще долго будет трудно. Мне нужно искать любые способы уцепиться за жизнь, будь то работа или просто помощь кому-то. А ты — не кто-то, ты моя сестра, единственная, младшая, любимая, и твои проблемы — это и мои проблемы тоже. Позволь мне поучаствовать в их решении.