Некоторые не попадут в ад

Но поехал; махнул рукой Томичу, Арабу, личке: «Буду послезавтра, подарки привезу», — и сгинул.

Давайте сейчас я честно себя спрошу: «Мне льстило, что звали?» — честно и отвечу: да нет, не льстило, я не ищу дружбы со знаменитостями; я многие месяцы прожил, каждый вечер разговаривая то с Графом, то с Арабом, то с Шаманом, — лучше и вообразить невозможно. Но сам Эмир мне нравился — исключительный случай, когда человек ростом со свои работы, а не мельче, ниже, нелепей их.

Помню: его команда сидит и мирно пьёт пиво, шампанское, вино — всё завезённое, согласно райдеру или просто так, в знак уважения принимающей стороной, — в гомерических количествах; все делают вид, что ничего такого не происходит, — хотя у Эмира уже должен начаться концерт, а он ещё даже не выезжал из гостиницы, — дело в том, что наш император вручал ему орден за дружбу народов (на самом деле честное название ордена: за дружбу с русским народом, — а остальные, если хочется им, пусть перегрызутся; что нам за дело до их дружбы между собой, если они с нами не дружат).

Не помню уже кто, но кто-то ко мне подходит, говорит: «Ты можешь его забрать из гостиницы?» — «Я?» — «Ну да, ты, а то всё сорвётся!» — «А ему звонили?» — «Звонили, конечно, — тысячу раз. Он выключил телефоны в номере…»

(Своего телефона у него никогда не было. Я знал за ним эту привычку и немного завидовал. Тоже к такому приду однажды.)

«Так вот же целая его команда, — говорю, — помощники, собратья, сердечные наперсники!» — мне в ответ: «Ты что. Никто не поедет к нему».

Прозвучало как: в сербском народе вообще нет склонности к самоубийству.

Сели в красную машину, — запомнил, что красная, потому что уже выпил вина с командой Эмира, был разгорячённый, на улицу вышел, как и пил — в рубашке, в пиджаке, распахнутый, — была зима, было холодно, — и я остро увидел: иду распахнутый, а на красную машину падает медленный снег: всё красиво — машина, эпоха, пиджак, снег, белое на красном.

Гостиница — я в таких и не жил: охрана внизу не сидит, а стоит, как на ринге, причём не обычный пентюх с обвисшим лицом, а три породистых, молоком вскормленных кабана, от ушей проводки к пиджакам свисают.