Некоторые не попадут в ад

Я был свидетелем случая, когда зашли не бойцы, а люди посерьёзней, в идеально чистой форме, надо сказать, безупречно подогнанной, даже ароматной, — но тут же на прямых ногах явился красивый, спесивый молодой человек (менеджер зала? — как их называют обычно? — никогда не могу прочесть, что там на бейджике значится), сделал замечание и железным, хоть и с заметным лязгом, голосом потребовал покинуть помещение; через пятнадцать минут за ним приехали и увезли копать окопы — кому-то надо копать окопы, правильно? Охрана клуба тоскливо смотрела на происходящее. Я был в той компании, но всё это прошло мимо меня, я даже и не понял поначалу причину некоторой суеты, — и, слово даю, — так поступать не стал бы; не то чтоб ушёл, если б попросили, — но попытался бы найти правильные, доходчивые, чтоб достигли сердца, слова; попросил бы — за деньги — столик в углу, чтоб нас никто не видел: «…ну, давайте вместе выйдем из положения, молодой человек?»

Пару раз у меня случались подобные переговоры — и, косясь, я видел, как у Графа идут по лицу белые, розовые, красные пятна, словно выкатилось яркое, после грозы, солнце — и Граф усердно отражает лицом его быстрое движение; Тайсон тоже был взволнован, поигрывал скулами, но терпел, лишь делал головою такие движения, словно над ним, норовя сесть на лоб, кружила настырная муха.

Потом Граф говорил, а Тайсон кивал: «Захар, ты, конечно, да… Я бы так не смог».

«Мы же вежливые люди».

…На Хаски собралось столько, сколько здесь никогда и не было, наверное. Сверху всё это напоминало большой, поставленный вертикально коробок спичек с задранной упаковкой: сотни коричневых головёнок, одна к другой, — и уже стремятся выпростать хотя бы одну руку, чтоб ей помахать: «Хас-ки! Хас-ки! Хас-ки!».

Хаски ещё был за сценой; к нему подъехали его диджей и второй вокалист; и несколько других, начинающих рэп-музыкантов, ещё не боящихся испортить себе реноме. В российском шоу-бизнесе можно было признаться, что ты в детстве откусил голубю голову, что твой внебрачный ребёнок живёт в сиротском приюте, что ты пробовал человеческую кровь, и все остальные человеческие жидкости тоже, что другие твои дети выведены искусственным путём, что у тебя три гражданства и ни одного российского, потому что это не страна, это наблевали, и её надо прибрать с порошком, порошок у тебя уже есть; что у тебя четыре соска, два пупка, а также особые присоски на теле… Но съездить на Донбасс — боже мой — это чудовищно, это невозможно.

В Донецк приезжали петь Иосиф Кобзон — но он делец, к тому же донецкий делец, — и эта, как её, Юля, — ту-лу-ла, — но она невменяемая. Нормальные люди едут в нормальные города ближнего зарубежья, а не в разверстое адище с мороками и морлоками.