Некоторые не попадут в ад

Вообще, белогвардейцев в батальоне я не припомню, но и активного большевистского элемента — тоже. Не помню даже, чтоб кто-то ругался или спорил на все эти темы.

Думаю, больной раздор между непогребёнными несвятыми мощами Ильича и мучеником Николаем Романовым ещё имел значение для Кубани и для меня, но для людей лет на двадцать моложе (а таковых в бате было большинство) — уже нет. Для них они оба умерли.

Ленина, впрочем, всё-таки могли повесить на кухне, а Николая — ну, едва ли. Ленин нёс раздражающее нашего несчастного неприятеля начало — какой-то части бойцов он точно казался уместным, а другим — не мешал.

Под суровым прищуром Ильича мы отведали сначала щец, потом макарон с тушёнкой, следом чаю; даже пирог какой-то был: видимо, вчера отмечали чью-то днюху, и осталось.

Такой, из трёх блюд поздний завтрак — почти уже обед, да на летнем свежем воздухе, на ярком донецком солнышке, — неизбежно напоминал советские картины про запылённых улыбчивых комбайнёров, усаживающихся за спонтанным столиком; красный, железный, горячий бок комбайна виден в углу картины; доставила обед — полная сил, красивая колхозница в сарафане.

У комбайнёров — огромные, рабочие, со въевшейся злаковой пылью, красивые руки.

У бойцов, постоянно торчавших на передовой, руки были схожие — только почерней.

Пока ели — подъехал Араб; я знал, зачем. У нас с ним было одно запланированное дельце.

Он был отлично собран. Даже приезжая к передку на час, Араб собирал походный рюкзак на неделю; был научен горьким опытом штурма Дебальцево: тогда его роту сняли на три часа — а вернулись назад через две недели, ошалевшие не столько от обстрелов и нервотрёпки, сколько от дичайшего, многодневного холода и голода.

Араб перекинул рюкзак из своей машины в мою.

— Выдвигаемся? — спросил.

Подкатили поближе к передку, оставив «круизёр» метров за триста до окопов, за деревьями, — а дальше уже пешком; другой, не так как в первый раз, тропкой — не через поле наискосок, а куда безопасней, вдоль посадки; получалось подольше, но и поспокойней; только на подходе к самым окопам, метров в двадцать длиной, была открытая зона — её, согнувшись, перебегали.

Иногда с той стороны запускали пулемётную очередь — но никого это всё равно не могло заставить ползать. Понятно было, что хождения продолжатся до разу, — но мало ли кому что понятно.

Мы спрыгнули в окопы, и Араб сразу, натянув мрачную, обычную в его случае, личину, — чтоб не лезли с дурацкими вопросами, на которые начштабу приходится отвечать ежеминутно, — пошёл по всей линии, придирчиво выглядывая что-то ему, и совсем немного мне, понятное и необходимое, и на «Здравия желаю!» либо не отвечая совсем, либо отвечая носовым: «Угу».

— Что-то случилось? — спросил меня кто-то из бойцов.