Его личная звезда. Дилогия

На грани добра и зла.

Богдан пробовал действовать по-доброму. Ему надоело. Невыносимо мучительно изображать из себя хорошего парня, когда объект твоей болезненной страсти проводит ночи с другим мужиком. И был бы хотя бы достойный мужик! Тот, за чьей спиной она будет чувствовать себя в безопасности. Нет же! Связалась не понятно с кем! Да, для девушек с Арома сын политика считался завидной партией, но лишь в том случае, когда он сразу же ставил ей клеймо, а не мурыжил до самого двадцатилетия! Такие мудаки не вызывали у Богдана уважения. Он мог с уверенностью сказать, что получи этот папенькин сынок вызов от самого хлипкого латунца, кинул бы девчонку в тот же час, ни за что не вышел на арену биться за неё.

А за Ириду стоило биться. Стоило вгрызаться зубами в глотку противника, чтобы ни у кого никогда не возникло даже желания посмотреть косо в её сторону. Не то, чтобы оскорбить, бросив в спину: ""Потаскуха"". Её стоило оберегать.

И любить. Бесконечно много и томительно медленно.

Признание, шедшее из глубин его отнюдь не светлой души, сорвалось с губ самопроизвольно. И теперь он смотрел, как в изумительно красивых голубых глазах Ириды появляются все оттенки смешавшихся вместе чувств - удивления и негодования.

Изумительный коктейль.

- Что? - едва слышно выдохнула Ирида, проклиная себя за слабость и за то, что до сих пор не скинула руку Богдана со своей ноги.

- Ты всё слышала, звезда, - на этот раз слова Богдана прозвучали жестче. Он обозначил свою позицию. Открыл себя, позволив Ириде увидеть того мужчину, с которым она проведет бок о бок всю жизнь. И если она не осознает это сейчас... Что ж, он умеет ждать."

"Ирида могла свои ощущения описать лишь одним словом - катастрофа. Кошмар, ставший явью.

Она, прежде всего, слукавит себе, если скажет, что никогда не замечала, с каким пристальным, выворачивающим душу наизнанку взглядом на неё смотрел Богдан. Тогда, четыре года назад, когда она только-только превращалась из подростка в девушку и переживала нелегкие времена. Когда она была ребенком, Славинский внушал ей какой-то именно детский страх, сравнимый с мифическим чудовищем, живущим под кроватью или в шкафу, но спустя годы её девичья интуиция вела себя очень двояко. С одной стороны, ей было приятно, что мужчина, причастный к Высшему эшелону, окутанный тайнами и сплетнями, где каждая последующая в своей причудливости превосходит предыдущую, кидает на неё взгляды, от которых только-только пробудившееся либидо приходит в восторг. И сразу же Ирида одергивала себя, потому что понимала - Славинский опасен. Она эту самую треклятую опасность чувствовала всеми фибрами души.