Зов Лавкрафта (сборник) (СИ)

Вавил порылся в рюкзаке, вытащил консервную банку, ловко вскрыл ножом, жадно сунул в рот кусок жирной свинины.

— Не знаю точно, — ответил севший на корточки Грех, — до границы еще километров сто. Может повезет, нарвемся на наших. Или кто из местных укроет. Есть люди. Ты так-то не дойдешь…

Вавил пропустил слова мимо ушей, продолжал есть. Грех почесал колючий затылок, опустил лицо в ладони. На пару секунд погрузился в мысли. Наступление было тяжелым, но за ним была цель. Когда на горизонте уже виднелись высотки столичных окраин, когда своя артиллерия уже занимала позиции, казалось, что осталось совсем чуть-чуть. Ноги сами несли вперед. Потом были затяжные бои в пригороде, окружение, разгром. Отчаяние и жуткое предвкушение отступления. Даже нет, бегства. О плене не было и речи. Противник их не пощадит. В контрразведке заморят голодом, сломают пальцы и отобьют все нутро. На занятиях по политинформации им рассказывали жуткие истории о зверствах режима. Да и без того Грех наслушался всякого от перебежчиков и тех, кого меняли после временных перемирий.

Олег Грешкин, так привык к своему прозвищу, что иногда не отзывался на настоящее имя. Было в этом что-то. Посмотришься в зеркало — точно, по-другому и не скажешь. Ежик волос, глубоко запавшие хмурые глаза, скорбно опущенные уголки губ. Вылитый Грех. Два года назад он записался в добровольцы. После переворота, после студенческих волнений и беспорядков. После комендантского часа и расстрела на центральной площади, где погибли его однокурсники. После того, как полиция пришла за его родителями.

Прошлого больше не было, ни имен, ни фамилий. Он остался просто Грехом. Уже после боев за столицу, когда штурмовики сожгли отступающую колонну, были только он и Вавил, с которым они сдружились в учебке. Больше никого. Только они и желание дойти. До своих, до границы, до чего угодно.

Мысли прервал Вавил, протянул полупустую консервную банку.

Грех выудил остатки мяса, кусочком хлеба вымакал жир, запил водой из фляги. Привычно помог подняться Вавилу, взвалил его руку себе на плечи, обхватил за талию.

— Тяжелый вы стали, рядовой Вавилов, — попытался пошутить, — пузо отъели, мама не горюй…

Пошли по склону насыпи, вдоль дороги. Под ногами хлюпала влажная земля, шелестела высохшая еще с осени трава. Было тихо, только где-то далеко-далеко ухала артиллерия. Звук шел отовсюду, растекался в пространстве. Невозможно было установить, где точно стреляют. Поля вокруг расходились в стороны, на самом горизонте сливались с серым небом. Тут и там отражали серость затопленные участки, как маленькие озера. Местность становилась болотистой, сырой. Греха бросало в дрожь от мысли, что придется идти через нее. Идти самому и тащить на себе раненного Вавила.