Золотой эшелон

Убэдытельно просым вас нэ прысылать нам вашы вапросы. Армянскый радыо нэ в состояныы отвэчать на всэ вапросы слюшатэлэй. Павтаряем еще раз для всэх, кто абращался к нам: мы нэ знаем, чэм кончится пэрэстройка… Пэрэдаем лэхкый музыка».

Он уже прослушал длинную передачу из Новгорода о восстановлении Новгородского вече и о создании отдельной Новгородской Республики, потом, кажется, из Самарканда передавали призывы ко всем исламским народам объединиться в священной войне против неверных, как вдруг набрел на какой-то странный рев в эфире, поначалу напоминавший рев глушилки. Решивши, что это какие-то помехи, он уже собрался двинуться дальше, но в последний момент различил в этом реве отдельные выкрики и сообразил, что транслируется какой-то митинг. Толпа, видимо, была настолько разъяренной, что совершенно не давала выступавшему слова вымолвить.

— Товарищи… По… Пожалуйста! Я при… приехал… Меня ЦК прислал разобраться… Товари… про……адо! —

Но голос его безнадежно тонул в общем реве толпы. Наконец рев стал немного стихать и стало понятно, что возмущение граждан вызвано плохим снабжением, отчего весь город, не то Свердловск, не то Челябинск, понять было невозможно, бастует уже третью неделю. Верещала какая-то бабенка, явно пробившаяся к микрофонам с одобрения толпы и теперь излагавшая народные претензии московскому чиновнику.

— Я вот как мать скажу… Да, как мать четверых детей. Вам-то чего горевать? Вы небось там в Москве икру лопаете ложками… Да, вон морда-то от жира лоснится. А мы здесь, на Урале, и картошки не видим. Вам-то что? Да что картошка, полгода как ни мыла, ни стирального порошка нету. Во до чего дошли, завшивели все…

— Так я же, товарищи, затем и приехал, ЦК меня прислал разобраться, — пытался встрять чиновник, но уж опять взревела толпа, завыла, засвистела, заглушая напрочь и бабенку, и московского товарища. Только можно было различить, как, постепенно нарастая и захватывая толпу, точно заклинание, всплыло из этого хаоса одно слово, и, подхваченное тысячами голосов, заполонило собой и этот уральский город, и весь эфир, да, кажется, и всю необъятную страну.

Не понял Хардинг, что же это вдруг объединило их, какой такой новый политический лозунг или, быть может, имя нового лидера?

— Ы…а, ы…а, ы…а, ы…а! — ревела толпа, и было в этом реве что-то первобытное, исконное, как голос самой природы, заглушающий в человеке все иные желания, растворяющее в себе все разграничения, национальные ли, сословные ли, все те наслоения, созданные веками цивилизации, что считаем мы уже неистребимыми в нашем человеческом общежитии.

— Ы…а! Ы…а! — Припавши ухом к самому динамику, пытался Хардинг уловить, что же все-таки они скандируют в столь единодушном порыве.