Золотое пепелище

Точно с таким же успехом он мог бы оказаться… да кем угодно. Из горкома, номенклатурный товарищ… в то же время иной раз он ставил на кон интересные вещицы, которым не место в карманах такого рода мужчины. Впрочем, это домыслы.

– Вы имеете в виду перстень? – тотчас спросил лейтенант.

– Да, и его, – подтвердил Майер, – однако бывали и другие предметы. Да и он как-то сам предлагал мне очень неплохую фотоаппаратуру, цейсовскую и «контакс»; случайно я слышал, что другим гостям втолковывал, что лично он считает, что лучшее вложение – камни, золото. Может, в системе Гохрана работает? Или в Госбанке? В любом случае сверкал познаниями неуместно, хотя употреблял любопытную терминологию. Но тут никто не оценил, кому тут интересны накопления, основа будущего благосостояния! Тут же сплошные однодневки, птички божьи: есть день – будет и пища.

– Большое спасибо вам, Александр Осипович! Вы так помогли…

– Всегда рад, товарищ лейтенант… и все-таки, как фамилия ваша? А то доведется встретиться, и не буду знать."

"Московский гость покраснел и полез во внутренний карман за удостоверением. Разглядев написанное, старый фотограф замер, потом, считая про себя, положил на левую сторону груди руку, массируя сердце.

– Чередников? – спросил он.

– Так точно, – подтвердил лейтенант и осторожно спросил: – Вам плохо, Александр Осипович? Валидолу?

– Не то чтобы, но может… да нет, – подумав, признал фотограф. – Вы скажите мне, Саша, мама у вас – Вера Владимировна.

Не спросил он, а сказал как утверждение. Шурик подтвердил, что да. Тогда Майер открыл свой большой сейф, достал из него еще один конверт. Какая-то у него любовь к упаковке!

Шурик открыл его. На стол выпало фото мамы.

– Я не… – начал было он, но старик продолжил, протягивая еще один конверт:

– И это ваше, по праву.

Чередников, машинально поблагодарив, открыл и эту упаковку.

В ней оказалась сберегательная книжка на предъявителя; аккуратно заполненные строчки свидетельствовали о том, что на счет двадцать три года ежемесячно вносились суммы, которые в средней полосе светили разве что высококвалифицированному слесарю при стопроцентной выработке.

– Простите, а… при чем тут я? – начал было Чередников.

Глянул на мамино фото, на сберкнижку. Уши у него стали рубиновые, хоть пленки проявляй.

– Что? – хрипло спросил он. – Правда, что ли?

– …Ты же не завтра еще уезжаешь, правда? Загляни, если не имеешь особых резонов меня избегать.

Шурик, прислушавшись к ощущениям, заверил, что нет. У него почему-то, напротив, внутри как будто надулся воздушный шарик – того и гляди взлетит под потолок, а то и под самое бирюзово-белое, жаркое-прежаркое и такое высокое небо.

– А вот это не надо, – он положил на стол и мамино фото, и сберкнижку, и конверт. И вышел, не прощаясь.