Знай (СИ)

Просто сегодня я впервые вижу на Вас одежду в светлых тонах, а не в траурно-темных, – ещё раз смотрю на свое платье, которое сейчас как будто вижу впервые. Я сама не заметила, что надела его. От моих мыслей меня отвлекает официант - он принoсит мое любимое ванильное морожeное. Ничего не понимаю, говорю, что я ничего не заказывала. Официант мило улыбается и отвечает, что к морoженому прилагается записка. Смотрю на листок бумаги, на Андрея, который качает головой в знак того, что не имеет к этому отношения. Открываю записку, читаю.

«Ты не любишь шоколадное мороженое, а он этого не знает».

Читаю ещё раз, а точнее, прохожусь по красивому ровному подчерку. Андрей продолжает что-то говорить, но я его уже не слышу. Все затмевает оглушительный стук сердца. Оно так сильно бьется, что кажется, вырвется из груди. В первые за три года я чувствую свое сердце. И я до мурашек боюсь поднять глаза и осмотреть кафе. Потому что я знаю, что он где-то здесь. И он смотрит на меня, я коей чувствую его взгляд. Мои руки с запиской начинают немного подрагивать,и я комкаю бумажку в кулак, чтобы унять эту дрожь. Я не могу поднять головы, хотя очень хочу. Мне кажется, я даже дышать престала. Я его еще не вижу. Но уже четко ощущаю его присутствие. Он здесь, где-то рядом. И только сейчас понимаю, как сильно я по нему истосковалась. Закрываю глаза, слыша голос Андрея сквозь пелену мыслей, несущихся в моей голове.

- София, с Вами все в порядке? Вам плохо? – спрашивает он, дотрагиваясь до моей руки, комкающей листок.

- Да, мне плохо. Мне нужно домой, – отвечаю я, пытаясь отдышаться, поднимаю голову, стараюсь смотреть вперед в упор. Только на ндрея. Но мое тело снова живет отдельно. Долго искать не приходится. Дима сидит в нашем ряду, через паpу пустующих столиков. И смотрит на меня, не отрывая своих глаз. И все исчезаeт. Голоса стихают. Никого нет и не было. Есть только я и он. Я только слышу, как громко и больно бьется мое сердце. И я лечу, все ниже и ниже, на самое дно своего персонального безумия. Дима изменился, стал более мужественным, от привычного мальчишеского образа остался только этот темный, всегда пленительный взгляд. Прошло всего три года, а мне кажется, что целая вечность. И он уже не пацан, а молодой, подтянутый мужчина. Мне кажется, что его плечи стали шире. Может, это из-за невероятно идущей ему военной формы. Я знала, что после нашего расставания он бросил институт,и ушел служить в армию. Сам, добровольно. А после года положенной ему службы, остался служить по контракту. Перевелся в другой университет. И доучился заочно там, продолжая служить. Я не расспрашивала об этом брата. Я делала вид, что мне все равно. Ванька все рассказывал Маше, а я прислушивалась к каждому слову.