Змеиный мох (СИ)

Да, там люди, но ладно, потерплю, мне же не надо с ними разговаривать.

Спокойно, Надя, сказал трезвый-разумный внутренний голос. Завтра будет новый день. Тогда и решим.

Уже с утра все было похоже на вечер, а вечером внезапно свалилась ночь. Купаться я, разумеется, не пошла. Включила на веранде свет и собиралась варить пельмени, когда в дверь постучали. Внутри противно дрогнуло. Отложив ложку, я выглянула в окно и открыла.

Он стоял на крыльце – камуфляжная куртка расстегнута, под ней зеленая футболка, на волосах дождевые капли.

- Послушайте, - он смотрел на меня исподлобья, покусывая губу. – Я пришел извиниться.

Попросить прощения, мысленно поправила моя внутренняя зануда с замашками грамма-наци.

- Мне сказали, что здесь никого не будет. Правда, не хотел мешать. Я завтра утром уезжаю. Чувствую себя неловко. Вел себя, как свинья.

Я тупо молчала, не зная, что сказать. Вообще-то, как свинья, вела себя я. Но признать это вслух – язык не поворачивался.

- До свидания, - он развернулся, спустился и пошел обратно к Белому дому.

«Подождите!» - хотела крикнуть я, но… захлопнула дверь и вернулась к плитке, где в кастрюле начала закипать вода.

Открыла холодильник, морозилку, достала пакет пельменей, покачала на ладони, словно взвешивая.

Надя, не надо…

А что? Я ничего не собираюсь делать. Вот, пельмени сейчас сварю, «Кота-негра» допью, там еще на полстакана. А не хватит – «Апсны» открою. Нет, петь не буду. Сыро и промозгло. Лягу пораньше, почитаю, кинчик посмотрю. А завтра проснусь – он уже уедет. Ощущение лютого фейспалма уляжется, и останутся еще три дня блаженного одиночества. Дождь кончится, снова потеплеет. И вообще все будет хорошо.

Я бросила пакет обратно в морозилку, закрыла холодильник. Выключила плитку. Достала из буфета «Апсны». Поправила волосы, глядя на смутное отражение в оконном стекле. Вдохнула поглубже – и вышла на крыльцо."

"По дорожке, через проезд, по земляничной поляне – страшно подумать, сколько ягод погибло под ногами. Штанины джинсов снизу моментально промокли, противно холодя щиколотки. У крыльца я на пару секунд остановилась, подумала, не повернуть ли назад, пока не поздно, - и поднялась на две ступеньки.

Он не открывал долго, и я уже хотела уйти, ругая себя распоследними словами: наверняка видел меня в окно. Но тут дверь распахнулась.

- Я… тоже… хочу попросить прощения, - это далось тяжело, но затем пошло легче: - Это я себя вела, как свинья. И мне неловко.

Он молча смотрел на меня, удивленно приподняв брови. Я вытащила из-за спины бутылку – как входной билет, он усмехнулся и посторонился, пропуская меня в тесную прихожую. Я поискала, обо что можно вытереть мокрые кроссовки, но он махнул рукой:

- Заходите. Здесь довольно бомжатно, не пугайтесь.