Змеелов

Павел налил Лене из громадного графина, где сиротливо плавали лимонные дольки, налил в стакан себе водки, отказавшись от рюмки, спросил:

- Можно я сразу выпью все эти сто пятьдесят граммов?

- За вас, Лена! А что, да вы красавица! - Он выпил, разом опрокинув стакан. Легко пошла водка. - Какое-нибудь модное платье, модная прическа, чуть-чуть грима - и все ахнут! Вы спрятались, а вы - красавица! - Потому и хотелось ему сразу выпить, чтобы сразу полегче на душе стало, чтобы хоть на минутку забыться. - Но я рад, что вы спрятались, рад. Иначе мне б не видать вас как своих ушей. Прошли бы с каким-нибудь везуном мимо меня и не взглянули. Только бы дверца машины хлопнула, "Чайки". Вы для "Чайки", Лена. Так вот генералы и министры и женятся. Углядят своими ястребиными глазами какую-нибудь медсестру, буфетчицу, библиотекаршу, разгадают ее в бедном платьице, Золушку эту, и потащат к себе во дворец. И вот вам - новая на Москве красавица. В театре все - ах! В банкетном зале все - ах! В посольстве на приеме все - ах! Кто такая? Откуда царевна?! А это Лена, медсестра...

Она слушала его, потупившись, лишь мимолетно взглядывая на него, усмешливо, добро, печально. Она была сейчас старше его на много, много лет. Но слова его ей нравились, они не могли ей не нравиться, они, эти слова, шли Павлу, были к лицу ему, он помолодел, таким он, наверное, был лет с десять назад, в пору своей удачи.

- Вы слушаете меня? Чему вы улыбаетесь? Я истину говорю!

- Пошли бы за генерала? Выскочили бы за министра?

Лена удивленно поглядела на Павла, мимо него, не его словам удивившись, а чему-то своему, в себе. Она опечалилась, вспомнила, замкнулась.

И как потом Павел ни старался развлечь ее разговорами, она не откликалась, слушая его вполслуха, сосредоточенно занялась едой, спеша покончить с этим, как спешат в обеденный перерыв.

Он проводил ее до остановки троллейбуса, Лена решила ехать на дежурство, не заходя домой.

- До завтра, - сказала она. - До завтрашнего утра. Только, пожалуйста, не ложитесь на пол. - Двери троллейбуса замкнулись, мелькнуло за стеклами ее замкнувшееся лицо.

Павел побрел по улице Чернышевского, туда, к своему дому. Привычная была дорога. Он все кружил возле своего дома, хотя дома у него не было. Но там жил сын. Зайти бы хоть на минуту, глянуть бы на стены, в которых вырос, где умер отец - прилег вечером на диван и не проснулся, инфаркт, - где умерла мать, пережив отца всего на три года, тоже заснула и не проснулась. Это были родные стены. Побыть бы в них, подумать бы, там бы что-нибудь придумалось бы, нашелся бы какой-нибудь выход.

В квартире Лены ждала его тетрадь.