Зловещее наследство

С виду мужчины были далеко не добродушны, но они смеялись и хитрили, выпытывая у Маттиаса, кто он.

Он вежливо, как его учили, объяснил, что зовут его Маттиас Мейден, что ему восемь лет и сейчас он идет домой в Гростенсхольм.

Эти люди также не слыхали о такой усадьбе, однако они освободили место для Маттиаса на пне у костра.

Все они были бородаты, грязны и закутаны в лохмотья. Один из них, одноглазый, подвинулся к Маттиасу и грязными пальцами стал щупать его бархатную курточку. Мужчина тихо присвистнул.

— Где ты, мальчик, раздобыл одежду?

— Она моя, — удивился Маттиас. — Отец и мать сшили ее для меня.

— Во-о как, — недоверчиво произнес мужчина. — Кто же твой отец?

— Папа? Он никто. Просто владелец Гростенсхольма. А дедушка помощник судьи в Акерсхюсе. Мы бароны, все трое. Мой брат тоже, но он исчез.

Глаза его снова наполнились слезами, когда он вспомнил о несчастной судьбе Колгрима.

Мужчина, услышав слова «помощник судьи», тут же отодвинулся от Маттиаса.

— Вот как! А что ты делаешь здесь, житель Акерсхюса?

Маттиас ответил доверчиво и благовоспитанно, рассказал всю грустную историю о лодке и рыбах, о трагическом исчезновении Колгрима.

Мужчины были разочарованы. Один из них с ухмылкой, которая должна была изображать любезность, сказал:

— Ложись спать, мальчик. Здесь, ближе к костру. Мы присмотрим за тобой.

Маттиас охотно подчинился, он не хотел показывать, что голоден. Невежливо жаловаться таким добрым дядям.

Заснул он мгновенно, успокоенный тем, что он уже идет домой к маме и папе. Последнее, что он услышал, был жалобный стон ветра в кронах деревьев…

Маттиас еще не совсем проснулся, слишком устал. Но в полусне он почувствовал, что кто-то раздевает его.

Мама, подумал он с улыбкой. Я дома у мамы, и она снимает с меня одежду, я заснул во всем.

Сейчас она оденет на меня ночную рубашку. Но сегодня она почему-то плохо пахнет. Лучше сесть. Нет, не хватает сил.

Он услышал голоса. Грубые, звучащие шепотом. Мама забыла закрыть окно. Холодом тянет. Песня, жалобная песня слышится издалека, она звучит словно в церкви. Нет, это не песня, что-то другое, точного названия чему он не может вспомнить.

— Хо, прикончить его и баста, — слышит он один из голосов. Это не очень любезно, представляется ему. — Он нас видел.

— Но ведь он еще малыш, — произносит другой на родном для Маттиаса диалекте. Остальные голоса говорят на диалекте Мадса. Мадс? Кто это?

— Ты же сам слышал, Олавес! Его дед помощник судьи.

— Выкупа за него нам получить не удастся? — слышен другой голос.

— Дурак! Не пойдем же мы к помощнику судьи!

— Поторопитесь, у такого маленького цыпленка шея тонка. Свернуть ее пара пустяков.

— Нет, подожди, — произносит голос, принадлежащий Олавесу. — Почему бы нам не продать его. Нермаркену? Он хорошо заплатит.