Зима была холодной (СИ)

========= Глава 25 ==========

Дожди прекратились, и хотя солнце грело не в пример меньше, чем летом, о приближающейся зиме говорили лишь росшие шапки снега в горах да холодные вечера, когда так уютно сидеть у камина и читать вслух. Для Алексис и Киллиана эти вечера стали чем-то сокровенным, интимным. Они узнавали друг друга, удивляясь тому, как каждый из них жил до войны. Рассказывали о детстве, и Алексис ужасалась тому, как буднично звучал голос Киллиана, когда он вспоминал об ужасах картофельного голода или днях, проведённых на улицах Нью-Йорка. Он рассказывал малые толики того, что было на самом деле, но даже их было достаточно, чтобы на глазах Алексис вскипали слёзы.

Её воспоминания, напротив, были наполнены яркими красками. Светлые комнаты и пышные платья, приёмы и скачки, беззаботное детство, сейчас казавшееся чем-то сказочным, ненастоящим. Только горечи от того, что всё это в прошлом, больше не было. Алексис с удивлением понимала, что не жалеет больше ни о чём, что эту страницу она, наконец, перевернула, приняла то, что возврата к прошлому не будет. Научилась жить по-другому и даже стала счастливой. В такие минуты чувство, что наполняло каждую клеточку, рвалось наружу, и Алексис молча обнимала Киллиана, клала голову ему на плечо, глядя на пляшущие языки костра, а он перебирал её волосы, не говоря ни слова.

А иногда она доставала книгу и читала вслух, а Киллиан слушал, поначалу просто наслаждаясь звуком её голоса. Но со временем начал вникать в смысл, с удивлением замечая, что переживает за судьбу героев, далёких, чопорных, но с такими понятными чувствами и метаниями. Книг у Алексис было немного: три романа Остин, два тома Шекспира и Майн Рид, «Всадник без головы» — книга, доставшаяся случайно. Она принадлежала одному раненному офицеру, который скончался у неё на руках. Алексис читала ему каждый вечер и забрала книгу по его настоятельной просьбе.

Когда в школе становилось пусто, и ученики разбегались по домам, Алексис принималась ждать. Киллиан заходил каждый день. Робко стучал и останавливался на пороге, оставляя дверь, выходящую на улицу, широко открытой. Нарочито громко шёл через класс и неизменно садился за первую парту, в трёх ярдах от учительского стола, аккурат напротив окон. Чтобы каждый, кто проходил мимо, видел — ничего предосудительного в школе не происходит. Обычно они обменивались несколькими незначительными фразами, но больше молчали, глядя друг на друга сияющими глазами. Этих встреч было мало. Ничтожно мало, чтобы заполнить пустоту, которая образовывалась утром, стоило расстаться.

— Я уезжаю в Солт-Лейк-Сити завтра, — объявил Киллиан, в очередной раз опустившись за парту и вытянув ноги, не помещавшиеся под столом.

— На неделю. — Киллиан улыбнулся: — Успею вернуться к Дню Благодарения.