Дни нашей жизни

Помучив продавца вопросами обо всех цветах на свете, я выбрал… розы.

Слава меня потом за это отчитал:

— Что за банальщина, почему розы?

— Они выглядят приятнее всего, — оправдывался я.

— Ну всё, — театрально возмущался Слава, глядя на Льва. — Мы его потеряли. Он становится похож на тебя!

— Но Лене цветы понравились!

— Да она бы изображала радость, даже если бы ты искусственные притащил, это же любовь!

Я подумал: «Если любовь, тогда не всё ли равно?»

Когда в шестом классе на первое сентября мы с Леной пришли, держась за руки, нам умилялись все учителя и старшеклассники. Сказали, что отношения в пятом классе, которые продолжаются уже год, достойны какого-нибудь мирового рекорда по первой любви.

Я не знал, настоящая ли это любовь. Всё больше я предавался философским размышлениям о том, что мы с Леной друг друга не знаем. С одной стороны, это было глупо, ведь мы провели вместе часть детства и этот целый год, преимущественно весь состоящий из нашего общения, и невозможно плохо знать друг друга в таких обстоятельствах. С другой стороны, я переживал, что даже не могу рассказать ей о своей семье. Она ходит с какой-то выдуманной легендой обо мне, смотрит и оценивает меня через призму этой легенды о несчастном мальчике без мамы и с отцом-одиночкой и совершенно не знает, что всё это время я нахожусь в других условиях.

Но что будет, если я ей расскажу?

Если она правда любит меня, то ничего страшного.

Разговор случился в первый учебный день шестого класса. Я провожал Лену домой, она рассказывала мне про какой-то сериал, а я даже не слушал — думал о другом. Решался.

— Ты слышала, что Антона обзывают гомиком? — я начал издалека.

— Ну да.

— Думаешь, это плохо — быть геем?

— Ну да, — ответила она так, будто речь шла об очевидном.

— А что в этом плохого?

— Это же противно и неестественно… Зачем вообще таким быть?

— Они же это не выбирают.

— В смысле?

— Ты что, думаешь, любовь выбирают?

— Да.

— И на каком основании ты меня выбрала? — я посмотрел на Лену, иронично улыбнувшись.

Она растерялась и не нашлась, что сразу ответить. Потом сказала:

— Ладно, я поняла.

Некоторое время мы шли молча, пиная перед собой пожухлые листья. Подходя к своему дому, Лена вернулась к этой теме:

— Я всё равно этого не понимаю.

Я пожал плечами и вернул ей рюкзак. На этом и попрощались. Ничего я не рассказал, конечно. О чём вообще там можно было рассказать?

Когда мы говорили, мне казалось, что я спокойно выдержал этот разговор, что меня ничто не задело. Но чем больше времени проходило и чем чаще я прокручивал его в голове, тем сильнее злился.

Что-то внутри меня шаталось. Раньше я думал, что шататься стало после случая в кафе, но теперь мне кажется, что ещё раньше. Может быть, когда я увиделся с отцом. Или когда меня ударил Лев.