Дни нашей жизни

Не знал, что ты так отреагируешь. Он просто тебя не понял, а ты его. Ты тоже его обидел.

— Значит, ему обижаться можно, а мне нет. — проговорил я внезапно охрипшим голосом.

Слава долго молчал. Я вытер выступающие слёзы. Проговорил:

— Я знаю, я виноват Но он из-за этого на меня так. Как будто он меня ненавидит!

— Прости его. Я знаю, что он может быть резким. Это издержки профессии, у него очень тяжелая работа, каждый день ответственность за чужую жизнь. И за чужую смерть. Это огромный стресс, иногда он просто не знает, как им управлять.

— Я-то тут причём? — буркнул я.

— Не причём. Он не прав, он сделал непозволительное. И он знает это. Просто не предположил, как ты можешь отреагировать. Его самого в детстве отец постоянно бил, да и многих так, поэтому он не подумал, что это будет так травматично для тебя.

— Я не «многие»! — с вызовом ответил я.

— Я ему это уже объяснял. Что ты другой.

Я вдруг подумал про веснушчатого парня, сопровождавшего меня всю дорогу И спросил:"

"— Почему мой папа меня ударил, а какой-то чужой человек потом подобрал, согрел и успокоил?

Слава опять тяжело вздохнул:

— Так тоже в жизни бывает…

— Как?

— Когда близкий человек предаёт, а чужой спасает Думаю, это был полезный жизненный урок.

Мы посидели молча. Я не смотрел на Славу, но чувствовал, как он на меня смотрит.

— Я думал, что сбегать из дома ты начнёшь гораздо позже, — невесело усмехнулся Слава. — Видимо, ты рано взрослеешь.

— Видимо, — хмуро согласился я.

— Раз так, то я хочу попросить тебя, как мистера Восьмилетнего.

Я слегка улыбнулся на этих словах. А он придвинулся ближе и поймал мой взгляд.

— Помиритесь, пожалуйста. Я уже устал между вами разрываться. Мне тяжело от ваших ссор, потому что я вас обоих люблю.

Его искренность и то, с какой открытостью он сказал мне об этом, меня смутили. Я отвернулся и, подумав, сказал:

— Хорошо. Мы помиримся.

Он поцеловал меня в лоб и вышел из комнаты.

Я решил, что первым со Львом не заговорю. Если он тоже хочет мириться, то пусть делает шаг навстречу. Ведь шаг назад, от меня, он тоже сделал первым.

В первый день моего возвращения мы делали вид, будто никакого побега не было. Я не хотел никого специально изводить, но сам не замечал, что невольно начал говорить как Антон.

Например, за обедом я сказал Льву:

— Папа, я буду тебе премного благодарен, если ты передашь мне хлеб.

Когда я получал хлеб в руки, я отвечал:

— Спасибо, это было очень любезно с твоей стороны.

Со Славой же я разговаривал как обычно и сам себе не мог объяснить, что за светский тон находит на меня, когда я обращаюсь ко Льву.

В течение дня таких случаев было сразу несколько: я поддержал беседу родителей о медицине, сказав, что «врач — самая благороднейшая профессия на земле, даже не знаю, что бы мы делали, если бы не эти великие люди».