Дни нашей жизни

Еще Ваня ужасно завидовал тому, что должен ходить в школу, а я сижу на домашнем обучении. Так что родители сказали мне, что в восьмой класс я однозначно пойду, как все. Это было неприятно, я уже и забыл, как это — ходить в школу.

В седьмом классе я приходил туда только на итоговые контрольные работы, от которых зависели оценки в четверти или в году. Вот и в конце мая мне пришлось пойти и отдуваться за весь год. А мы с Ваней теперь в одной школе учились, так он ко мне за день подошёл столько раз, что в классе меня прозвали «нянем».

Вообще всем почему-то было смешно от того, что у меня появился младший брат У всех сразу прорезалось чувство юмора:

— Научи его двойки получать!

— И по перилам кататься!

— В ножички играть!

Я не стал им говорить, что Ваня и без меня всё это прекрасно умеет.

Когда за день он подошёл ко мне уже в пятый раз, я начал злиться. И прежде чем он снова заговорит со мной, сказал:

— Мне некогда, у меня сейчас контрольная по русскому, вот, — и я показал ему в качестве доказательства свою тетрадь по правилам орфографии.

А Ваня отпихнул её рукой, сказав:

— Я такие буквы не понимаю.

За моей спиной ехидно похихикали одноклассники.

— Чего тебе? — раздражённо спросил я.

Ваня опасливо посмотрел за мою спину и шепнул:

— Скажу на ушко."

"Мне стало его жалко, и я наклонился. А он говорит:

— Я ремень застегнуть не могу.

Он поднял рубашку, чтобы продемонстрировать, как у него на штанах болтается незастёгнутый ремень. А у него ремень был проще некуда — с автоматической застежкой. Я тяжело вздохнул, опустился перед ним на колени и принялся застёгивать. Тут все ребята вокруг и покатились со смеху.

А Ваня ещё больше усугублял ситуацию, объясняя им:

— У меня просто раньше ремень только с дырками был…

Я всё думал, как с Ваней провести воспитательную беседу о равноправии, толерантности и принятии всех людей такими, какие они есть. Надо ведь было подводить его как-то к тому, что он живёт в однополой семье. Нужно поговорить с ним об осуждении. Сказать, что судить других — последнее дело, особенно осуждать взрослых людей за их искренние чувства друг к другу, и, кроме того, это вовсе не мерзко. Хотя, сказать честно, такая оценка их отношений тем или иным образом находила отклик и во мне: чувствовал я что-то похожее, но не вполне ясное и не вполне почувствованное.

Всё, что подразумевалось под нашей семьей, — внешняя совершенность, слезливая история про умершую маму и отца-одиночку, а на самом деле — абсолютные потёмки, тайна, цепь обманов, неизвестно для кого камуфлированных под «обыкновенную семью». Всё это Ване тоже нужно узнать, потому что это тяжело переварить, может, я и сам не до конца смог это сделать.