Жизнь на общем языке

И она понятия не имела, что думать, делать и как реагировать на такое глухое молчание мужчины. И маялась от этого еще сильнее.

– Ну что, ребята, я здоров! – резвым бодряком вышел к ним навстречу Василий.

– Напоминаю, что я точно знаю, насколько ты здоров, – остудила его браваду Клавдия, выделив голосом «насколько», и проворчала: – Садись в машину, беженец госпитальный.

– Меня выписали, – напомнил ей бывший муж.

– Ага, – кивнула она недовольно, – с припиской «условно годен».

– Ничего, Клавуня, – подбодрил ее Вася, приобняв за плечи, – прорвемся. Съезжу к своим на недельку, там меня Валюха, отец с дедом и шаман подлечат – и можно обратно в строй.

– Ум-м-м, – закатила глаза Клавдия, изображая бессилие перед его упертостью, и забралась на заднее сиденье такси.

Этот спор с Василием продолжался всю последнюю неделю: он рвался сбежать из госпиталя, Клавдия и его лечащий врач вразумляли пациента Донгака, пытаясь всячески уговорить долечиться до конца.

Васька их «продавил». Зараза такая.

Ну и вот результат: они едут к ним домой, где Василий Максырович намеревается поваляться в ванне с лавандовой пеной, поесть от пуза торжественный обед, приготовленный в его честь Софьей Михайловной и Клавдией, пообщаться с нежно любимой московской родней, выспаться на мягкой, душистой кровати… а завтра убыть на самолете в Кызыл, где его ждет радостная и не менее торжественная встреча всей тувинской родни. Вот как-то так он озвучил свои пожелания и планы.

Павел, кстати, собрался лететь вместе с отцом. Ну в этом вопросе Клавдия как раз не возражала, а ровно наоборот – однозначно поддержала сына в его желании. Она, как могла сильно, возражала против всего остального: практически побега из госпиталя, полета на самолете туда-сюда с таким диагнозом и, самое главное, – против решения Василия вернуться обратно на фронт как можно скорей."

"Но она могла возражать сколько угодно: Василий, конечно, ее всегда слушал и частенько соглашался с аргументами подруги, но делал по-своему. А в этот раз даже слушать не стал – обнял, поцеловал в щеку, прижал к себе и произнес своим особенным тоном-голосом, которым говорил в крайне редких, особых случаях, ей на ухо:

– Не держи меня, Клав, не держи! – И пообещал: – Все будет хорошо.

– Даже если тебя убьют? – заливалась она бессильными слезами.

– Ну-у-у, – протянул он совсем иным, шутливым тоном и смешливым голосом, – я так просто им не дамся. К тому же ты обещала меня вытащить с того света и отдубасить. Помнишь?

– Помню! – буркнула она капризно и уткнулась лицом ему в плечо, скрывая свои слезы.

– Во-о-от, – протянул многозначительно Васька, – а эта угроза пострашней всякого нацика будет, скажу я тебе.

Она отпустила, как он и просил. Отпустила.