Истории от разных полушарий мозга. Жизнь в нейронауке

А когда ему высвечивалось слово “засмейся”, он говорил, что мы уморительны.

Так родилась концепция Майка о сознании как интерпретаторе: чтобы обосновать побуждение произвести определенное действие, выдумывалось некое объяснение. Чтобы напрямую проверить эту гипотезу, мы провели дополнительные эксперименты.

Приехав в следующий раз, мы одновременно показывали разные картинки двум полушариям и просили пациента выбрать подходящие карточки. В классическом примере мы показали правому полушарию картинку со снегом, а левому – с куриной лапкой. Правая рука выбрала карточку с изображением курицы, а левая – с изображением лопаты. Свои действия П. С. объяснил тем, что, увидев куриную лапку, он выбрал курицу, а лопата нужна для того, чтобы выгрести из курятника помет. То есть левое полушарие на основании поведенческих реакций своего хозяина состряпало интерпретацию, которая была принята в качестве объяснения его действий.

Левому полушарию пациента с расщепленным мозгом кажется, что правое все делает бессознательно. Майк предположил, что системы, контролирующие наше поведение, функционируют бессознательно, а основная роль сознания состоит в том, чтобы придавать смысл (давать интерпретацию) нашим действиям. Так родилась его концепция интерпретатора…[112]"

"В лестных для меня воспоминаниях Джозефа о наших исследовательских поездках в трейлере плохо отражены его собственные заслуги в этом открытии. Когда что-то происходит при подобных обстоятельствах, все участвуют в процессе на равных. Все постоянно друг другу что-то подсказывают, и единственная задача – следить, чтобы пациент ни о чем не догадался. Он не догадывался.

В известном смысле то, что открыл нам П. С. (что левое полушарие выдумывает объяснение, которое придало бы смысл действиям, инициированным правым полушарием), явилось результатом изменения нашего образа мышления, а не его. В течение предыдущих двух десятилетий ученые, занимавшиеся темой расщепления мозга, старались понять, что может и чего не может то или другое полушарие и обмениваются ли они информацией. По этой причине мы задавали определенные вопросы определенным образом. Мы предъявляли какой-нибудь стимул одному из полушарий и спрашивали: “Что вы видели?” И только через двадцать лет мы наконец поинтересовались, а что левое, владеющее речью полушарие думает о действиях правого. Ведь левому полушарию неоткуда знать, почему они совершаются. В конце концов, когда мы сидели в холодном фургоне, нас осенило. “Почему вы только что сделали это?” – спросили мы с Джозефом. Стоило нам всего лишь переформулировать вопрос пациенту, как на нас буквально обрушился поток новой информации и догадок.