Живые и взрослые

Даже когда ты уйдешь, когда пересечешь Границу — ты будешь совсем другой, ты все забудешь, не узнаешь меня, и, наверно, я не узнаю тебя.

Здесь нет времени, я не могу представить, как время делает из девочки — девушку, потом — женщину, а потом — старуху. Я не могу представить тебя иной, чем видел в тот, последний раз. Для меня ты всегда останешься семиклассницей, юной и прекрасной. И я прошу тебя: не спеши. Проживи свою жизнь до конца, до глубокой старости. Выйди замуж, роди детей, дождись внуков. Может быть, кто-нибудь из них будет похож на тебя. Может быть, когда там, у вас, пройдет много лет, твоя внучка, пиная ногой красные листья, пойдет в седьмой класс теми же улицами, что когда-то ходила ты. Дай Бог, чтобы она была похожа на тебя.

Вряд ли я увижу ее. Вряд ли рискну еще раз пересечь Границу — гибель Арда Алурина оказалась слишком дорогой ценой за подобные путешествия.

Я не хочу рисковать. Я боюсь за тебя, Марина. Я хорошо помню, как мой дядя предостерегал тебя и твоих друзей.

Поэтому я не отправлю это письмо. Я сотру эти слова из компутера, вычищу ему память, чтобы мой отец не мог их прочитать. Не хочу напоминать ему о тебе — но, боюсь, он и так слишком хорошо тебя помнит.

Ты знаешь, Марина, тебя в самом деле нельзя забыть.

Я — никогда не забуду. И хотя ты не прочтешь это письмо, я хочу, чтобы ты знала: я влюбился в тебя навсегда, влюбился на всю смерть.

Видишь, Марина, какое у меня получилось грустное письмо. Честное слово, я не хотел. Я бы с радостью рассказал что-нибудь смешное, шутку или анекдот — но у нас почему-то не бывает свежих анекдотов.

Но все равно — из далекого Заграничья, из мест, куда ты еще не скоро попадешь, я прошу тебя: улыбнись! Улыбнись мне, Марина, и, может быть, я смогу улыбнуться в ответ, смогу больше не сдерживать слезы.

Весенний ветер раскачивал над улицей праздничный транспарант, надувал, словно парус, морской рябью морщинил голубое полотнище, серебряные буквы переливались, словно пена на гребне волны.

Слов не разобрать, но Лева и так знает: там написано «Живые женщины — свободные женщины!» — классический апрельский лозунг, старый, еще до Проведения Границ, с тех времен, когда живые женщины боролись против притеснения. Какое там было притеснение — сейчас толком никто не говорит: Лева читал, что раньше, когда мужчина становился мертвым, его жена должна была последовать за ним. Но если подумать: что значит «последовать»? Ведь тогда еще не было Границы — значит, можно было последовать, а потом вернуться? Какое же это притеснение?

В летнем лагере кто-то рассказывал, что до Мая мертвые держали специальные гаремы с живыми женщинами — мол, против этого женщины и восставали. Лева даже спросил об этом папу, но папа только фыркнул: «Гаремы? Тоже придумаешь! Романтик!» — и больше об этом не заговаривал.