Жестокие игры в любовь

Она, уже полностью собравшись в школу, как раз наносила тональный крем на проступивший в углу рта синяк.

Отчим распахнул дверь, встал на пороге, оглядел комнату по-хозяйски. Мика, вздрогнув, замерла в напряжении.

— Всё прихорашиваешься, шал… — наткнувшись на её тяжёлый взгляд, почему-то недоговорил.

Затем прошёл к шкафу, раздвинул створки.

— Бардак, — процедил он, заметив на самой нижней полке небрежно брошенный ворох одежды. Джинсы, кофта, футболка. В этом Мика ходила накануне, но после вчерашней экзекуции просто сунула всё комом.

— Стыдно… — отчим повернулся к ней, вперившись взглядом. — Как стыдно, Микаэла, быть такой грязнулей.

Одна рука его была перевязана. Вчерашний укус, вспомнила Мика. Мало тебе, изверг! Вообще бы тебе руки оторвать, чтоб никого больше не тронул!

Чуть согнув в локте, он держал раненую руку навесу. Берёг, не утруждал. Зато второй рукой Борис Германович орудовал вовсю, продолжая шарить по полкам. Рылся в её нижнем белье, сложенном аккуратными стопочками, носках, футболках, теперь уже и в самом деле наводя там беспорядок. Зачем — она не понимала, но спрашивать и вообще с ним разговаривать не хотелось.

Она и так видела, что отчим просто искал повод прицепиться. А ещё ей казалось, что слова его имели скрытый подтекст. Нехороший какой-то подтекст. Даже гадкий. Эта мысль вызвала прилив омерзения. Её аж передёрнуло.

Борис Германович смотрел на неё внимательно, вглядывался, ловил на лице оттенки её чувств. Смотрел и щурился.

— Убери этот бардак немедленно, — сухо велел он, вдруг отчего-то разозлившись.

— Я в школу опаздываю.

— Значит, поторопись.

— Мне уже надо выходить.

Он медленно двинулся на неё. Мика непроизвольно отступила на шаг.

— Ты, гляжу, не усвоила правило, что в моём доме всё будет так, как я сказал? Ещё один урок тебе преподать?

Мика взглянула на него исподлобья. Зло взглянула, как на врага. Однако это его нисколько не проняло. Он с деланным равнодушием изрёк:

— Никуда отсюда не выйдешь, пока не наведёшь идеальный порядок.

* * *В школу в тот день Мика не пошла, а сразу отправилась в больницу к матери. И макияж весь смыла — пусть та видит, что этот урод творит, как развлекается, пока её нет.

Правда, к матери попасть удалось с трудом. Пришлось наплести с три короба, иначе не пропускали. Предлагали уйти и вернуться в часы приёма, с четырёх до шести. Но тогда можно было напороться на отчима. Да и ждать не было сил.

— Вот посмотри, — Мика повернулась к матери ушибленной щекой. — Это твой благоверный вчера меня избил.

Они стояли в дальнем конце коридора у окна. Мать зябко куталась в байковый халатик, хотя осень выдалась в этом году тёплая.

— Мам, ты слышишь, что я тебе говорю? Он меня вчера избил! У меня всё тело в синяках. А ещё он меня душил.