Жесткий вариант

Богатая и красивая, а главное — та, из-за которой я не спал столько ночей, свидания с которой ждал каждый день, каждую минуту, женщина, почти два года наполнявшая мою жизнь в пору ее расцвета. Лед прошедших двух десятилетий быстро таял. Мы стали вспоминать наши встречи и признания в любви на промокашках и листках из тетрадок в клеточку.

— Помнишь тот полуостров, на котором ты собирался воздвигнуть для нас замок? — спросила она, когда мы вышли на улицу.

Над Градинском уже загустела ночь.

— Полуостров Первого Поцелуя, — рассмеялся я. — Помню, конечно. Интересно, как там сейчас?

— Да так же. Замка так никто и не построил.

Мы пошли по переулку в направлении улицы Центральной. Я уже начинал жалеть о том, что не рассказал ей правды о себе и о цели своего визита, о своем участии в ее освобождении. Может быть, муж запретил ей говорить о недавних злоключениях — это как-то могло повредить ему в бизнесе или подпортить репутацию. А может быть, это было и хорошо! Пошли они все на фиг, эти свинцовые мерзости действительности: мы снова были Лидой и Веней, снова, как когда-то, шли по теплому доброму Градинску, хмельные от встречи и воспоминаний, и от сознания того, что чувства наши угасли не совсем.

Я вспомнил, что ее кто-то привез: сзади за нами следовала машина, хотя до Лидиного дома было минут десять ходу. Увы, киднапперы все же были реальностью, и Борис Ильич, уезжая к матери в Хобров, оставил жене охрану.

— Ты знаешь, у меня до сих пор в шкатулке твои записки и письма из армии, — говорила она, не обращая внимания на сопровождение, — и фотографии наши в альбоме тоже есть.

— Правда? Приятная неожиданность для меня, — соврал я, чувствуя, как захолонуло сердце: если мои фотокарточки хранятся в ее альбоме, их видел Онуфриев, а я, как сказала Лида, не очень изменился с тех пор. Он мог узнать меня и сказать ей об этом. Тогда она знала и кто я, и зачем объявился в Градинске, а значит, все слова и вздохи при луне — игра?

— Я попробую найти их, — будто прочитав мои мысли, сказала она. — Ты еще побудешь в Градинске?

— Пожалуй. Ведь еще надо посетить наш полуостров?

Мы подходили к дому, где жили Онуфриевы. Я снова подумал, что нет никаких оснований сомневаться в искренности некогда любимой женщины, но, когда мы дошли до подъезда, все же почувствовал облегчение.

— Может быть, ты все-таки зайдешь? Шел первый час ночи.

— Я видел неревнивых мужей, но не настолько же, — показал я на часы.

— Он действительно не ревнивый, — улыбнулась она.

— То-то с нас не спускают глаз все время, пока мы вместе!

Если бы мы стояли где-нибудь под фонарем, то я наверняка увидел бы, как лицо ее заливает краска: во всяком случае, раньше она умела краснеть.

— У богатых свои причуды, — пошутила она. — Не обращай внимания.