Жертвы осени

Еве иногда становилось очень страшно: рано или поздно ее запасы подойдут к концу, и что делать тогда? Она попробовала обратиться в службу занятости, но там после пары вопросов ей отказали, сославшись, конечно же, на ее психическое нездоровье.

Оспаривать это она не могла – слишком много документальных подтверждений, а слова и уверенность Резникова совсем ничего не значили для официальных структур, хотя много значили для самой Евы. В мире был хотя бы один человек, который не считал ее душевнобольной, и это поддерживало Еву.

Она стала ловить себя на том, что все чаще рисует и в этих рисунках постоянно одно и то же: человек, собака, пистолет в вытянутой руке, но эта рука существует как бы отдельно от всего рисунка и не имеет отношения к человеку с собакой. Даже цветом она отличалась от общей композиции – была угольно-черной, а все остальное – серым, как в тумане. И эта нарисованная рука преследовала Еву в снах, слишком уж реалистично выходила на рисунках, впечатывалась в мозг, и этот образ потом не отпускал. Пить снотворное Ева боялась, вообще старалась не принимать лишних таблеток, да и Вадим советовал справляться с бессонницей при помощи дыхательных упражнений или долгих вечерних прогулок.

Гулять вечером Ева совершенно не боялась, не чувствовала никакой опасности от пустых улиц, от редких встречных прохожих. Она всегда боялась утра.

Визиты к Резникову стали ежедневными – третью неделю она не находила себе места, каждое утро подолгу рыскала в интернете, выискивая новые упоминания о пересмотре дела Бегущего со смертью, но ничего не находила. Это должно было успокаивать, но происходило наоборот: отсутствие новостей казалось самой страшной новостью, от которой все внутри холодело.

– Я тебя не понимаю, – спокойно и размеренно говорил Вадим, сидя в кресле напротив нее. – Раз новостей нет, значит, и не происходит ничего.

– Ты не понимаешь. – Ева съеживалась и обхватывала себя руками. – Скорее всего, об этом деле просто запретили писать… пока… Ведь тогда, в самом начале, этот журналист из Москвы… ну, ты ведь смотрел, читал – ты же сам мне говорил, помнишь?

– Ева, успокойся.

– Как?! Ну скажи, как я могу теперь успокоиться?! Я окно утром открыть боюсь, я все время руки эти дурацкие рисую! – выкрикнула она и снова съежилась, забилась в кресло, словно старалась сделаться как можно незаметнее.