Седьмая жертва

И тут опять началось!

– Ты должен поступать в Академию Тимирязева, ты доложен получать высшее образование!

На маму он тоже напрыгивал, и каждый раз с одним и тем же упреком:

– Это ты во всем виновата, ты Не Привила ему интереса к достойной жизни.

Ты отдала его в школу на год позже, чем можно было, и в результате у парня не осталось в запасе никакого времени. Он подпадает под осенний призыв, и если не поступит в институт с первого раза, то уже в ноябре загремит в армию.

– Я его пожалела, – оправдывалась мама, – он так много болел, когда был маленьким, ему нужно было хоть немного окрепнуть.

– От учебы и знаний еще никто не надорвался, – отрезал папаня, – а ты своей жалостью губишь сына, вредишь ему.

Я ни хрена не понимал, с какого этого удовольствия я должен учиться в академии и получать высшее образование. По кошкам я уже и так академик, а больше мне ничего в жизни не нужно. Папашку послушать, так я должен закончить эту академию, потом поступить в аспирантуру, написать диссертацию, потом еще какую-то другую диссертацию, разработать новый метод скрещивания кошек и выведения новых пород или на крайняк новый метод лечения какой-нибудь кошачьей болезни, сделать себе имя в науке и вообще стать самым главным кошатником на земле. Ну на худой конец в Европе. Е-мое, Самым Главным Кошатником. Да на кой черт мне это счастье? Я свою жизнь видел просто и ясно: схожу в армию, поскольку все равно никуда от нее не деться, вернусь, устроюсь работать, буду копить деньги на то, чтобы открыть свой кошачий приют. И потом буду всю оставшуюся жизнь заниматься своими любимыми кошечками и котами, моими ласточками, моими любимыми пушистыми девочками и мальчиками, такими независимыми, непослушными, строгими, не терпящими панибратства, неласковыми, но… Черт его знает, что в них было такое, но что-то определенно было. Я не просто любил их, я болел ими.

Не понимать-то я не понимал, зачем папаня тащит меня в науку, но легче от этого не становилось. Я тупо упирался, он сначала уговаривал, объяснял, потом стал требовать, потом угрожать, потом вообще орать начал. Мамулька смотрела на эти душераздирающие сцены больными собачьими глазами и тихонько вздыхала, но открыто мою сторону не принимала. И только когда папашка сматывался, гладила меня по голове и говорила, что я должен жить своим умом и прожить свою собственную жизнь, а не чужую, кем-то другим придуманную и навязанную. В разгар всех этих околоинститутских баталий у нас с мамулей и состоялся наконец тот разговор, который вправил мне мозги и поставил их на место. Конечно, можно было бы и пораньше обо всем этом поговорить, но я вопросов не задавал, а мамуля – человек деликатный – первой не начинала.