Поместье для брошенной жены

— Нашу, — мягко прервал Ральфар, и я послушно исправилась:

— Нашу сокровищницу вынесли? А тебе… то есть, нам оставили свод законов и печеньки. Очень милосердно с их стороны, я считаю. Если печеньки ореховые, то я так и быть.…

Фалче тихо засмеялся. Это случалось так редко, что я застыла с печеньем в руке, зачарованно разглядывая его лицо.

— Мой дар — иллюзия. Не самый сложный дар, но очень полезный, но очень уместный, если уметь им пользоваться.

После щелкнул пальцами еще раз, и я всё же выронила злосчастное печенье.

С комнаты словно кто-то сдернул мантию-невидимку.

Пространство оказалось завалено книгами, свитками, старинными фолиантами, окованными номаром, золотом и обычный, изрядно поеденной ржавчиной сталью. Одна из книжных стопок тянулась до потолка, опираясь одним боком на стену, а вторым на такую же стопку, несколько ящиков со свитками образовывали сложную пирамиду, державшуюся на честном слове и паре заклинаний. На одной из стен висело оружие, а в одном из сундуков были гроздьями свалены редкие артефакты.

Вопреки здравому смыслу и инстинкту самосохранения, я тут залезла в сундук с артефактами, перебирая жутковатые, покрытые пылью вещицы.

Тонкий стилет из неизвестного мне металла, колбу со вспархивающими бабочками — совершенно точно живыми, кусочек странной кроваво-алой ткани. Он даже в руке не держался, скользил и переливался, словно живой, переползая по пальцам. Платочек показался мне настолько жутким, что я взяла его за уголок и отложила в самый край сундука.

— Это ткань, сплетенная из крови эльфов. Поговаривают ее качества столь чудодейственны, что им нет равных. Я не проверял и никому не советую.

Да.… Я тоже проверять не хотела. Чур меня.

После Ральфар тронул меня за руку и кивнул в угол комнаты.

— Здесь лишь малая толика сокровищницы Таш, но вон те книги целиком по черной магии. Я принес их сюда, чтобы не мотаться в поместье и горы лишний раз. Надеялся помочь матери, пока та еще была жива.

Я поднялась, пошатываясь, как пьяная, и двинулась к книгам. Глаза у меня разбегались.

— Возьми те, которые хочешь прочитать, и пора подниматься. Мы не можем отдавать дань уважения умершим так долго.

Я почти не услышала. Мое внимание привлекла тонкая книжица в тетрадной обложке. Совсем старая, в иссохшей кожаной обложке. Тонкие, почти тетрадные странички были исписаны острым жестким почерком, выцветшим от времени.

— Её не бери, — Ральфар склонился над моим плечом, пощекотав дыханием завиток на виске. — Нам неизвестен этот язык.

Вам, может, и неизвестен. А мне очень даже. Я на нем полжизни говорила. Русский литературный называется.

Я жадно впилась глазами в написанные строчки…

Мое имя ни о чем тебе не скажет, говорила первая строка, поэтому, иномирянка, считай, что с тобой говорит вечность.