Поместье для брошенной жены

Я, на секунду, никого не бросала. За всю свою жизнь я уронила всего-то пару чайных чашек, да и то при полном содействии Фалче. И, по-моему скромному мнению, он был виноват больше.

— Дан, твой отец женат, и это законченная история, — сказала мягче, чем планировала.

— Твой отец…. — повторил он с едва ощутимой горечью. — Все верно. Каждый получил свой мешок слез. После твоего отъезда в доме начался ад, если хочешь знать.

— Не хочу, — заметила бесстрастно.

— Ты стала жестокой, мать. Не простишь?

На этот раз я была более уклончива:

— Ты и Дафна мои дети, а к твоему отцу у меня нет вопросов.

Несколько секунд Дан стоял, как выключенный робот, отрешенно уставившись в одну точку.

— Я не буду просить прощения, — голос обжигал холодком. — За такое не просят. Ты вправе не прощать. Но ты не осталась не отомщенной. Жизнь каждому из нас воздала по заслугам. Но все… Все не так, как ты думаешь, мы с Афи тоже пытались…

Он вцепился в светлые волосы, отросшие и неухоженные, дергая их из сторону в сторону. Детский максимализм, среагировавший на мое появление, уходил с болью, делая его некрасивым и слабым. Драконы таких не любят.

А если точнее, такие среди драконов не выживают.

Звериный кондовый инстинкт сработал быстрее человеческого. Я шагнула вперед и обняла Дана с той силой, на которую только была способна, чтобы спрятать, закрыть от жестокого мира Вальтарты. Мать треплет за холку заигравшееся дитя, но прячет от мира больного звереныша.

— На три часа от нас прячутся в кустах два драконира из твоей группы, на десять часов стоит твой нир, — зашипела, яростно прижав к себе Дана. — Они нас не слышат, но видят. Не смей реветь. Вальтарта не простит тебе слёз.

Дан услышал. Застыл. Но не отстранился.

— Да пошли они все в то место, про которое ты рассказывала сказки, — отозвался гнусаво.

После ряда неприличных ассоциаций я припомнила, что рассказывала детям про Лихо лесное, куда предлагала отправлять всех неугодных. Я вообще свекров подразумевала, но вслух о своих фантазиях детям, конечно, не говорила. В те дни я была слабой самкой. Человеческой.

— Это жестоко, — сказала мягко. — Они же не вернутся потом. Лихо живет в другом мире.

Дан слабо завершался у меня в руках и, а конец, выпрямился. Глаза у него были красные и опухшие.

— Ну вот, уже лучше, — сказала мягко, прокатив слабой магией по его лицу. — Не стоит выставлять себя слюнявой репкой.

Краснота мгновенно ушла, и Дан стал выглядеть знакомым бесстрастным совершенством. Но в его голосе больше не было знакомого мне гневного холода. Были только тоска и вина.

— У тебя ужасный юмор, — начал было он, когда над голой у меня громыхнуло.

Небо разорвала золотая трещина, вокруг потемнело и спустя миг, полился мелкий дождь.