Колодец забытых желаний

От этой неожиданной мысли Федор Башилов даже остановился на секунду перед дверью в антикварную лавку сердитого и несговорчивого Василия Дмитриевича, который наотрез отказывался возвращать ему серебро и бронзу.

Федор остановился и рукой в перчатке потер лоб. Сильно болела голова, и мысли крошились, как черствая булка. Он шел сюда несколько часов пешком, из-за этой нестерпимой боли он часто присаживался на какие-то лавки.

Ну да. Да, конечно.

Тогда-то, три дня назад, до кражи проклятого серебра, он на самом деле был свободен. Он мог дышать, мог жить!.. В выходные он мог поздно проснуться, долго валяться, ни о чем не думая и прикидывая, что бы такое попросить у матери на завтрак. Может, оладий из тертой картошки, он когда-то очень их любил. И впереди у него был целый день, и хорошая книжка – Федор любил хорошие книжки! – и компьютер, который он когда-то сам собрал и очень этим гордился, и свидание со Светкой, и, может быть, кино про любовь или про инопланетные цивилизации. Такое кино Федор тоже очень любил.

Конечно, он строил планы немедленного обогащения и приходил от этих планов в ужасающее состояние духа, и сердился на мать, и завидовал отцу – но все это не шло ни в какое сравнение с тем дерьмом, в которое он вляпался!

…и как его угораздило так вляпаться?!.

Он же не малолетка, и не идиот, и не слабак, хотя отец считает его именно слабаком!

Или… идиот? Или он все неправильно решил, а перерешить уже невозможно?! Он думал, что стоит только достать денег – любым путем! – и долгожданная свобода грянет, как духовой оркестр на площади, накроет лавиной новых возможностей, а это как раз и есть идиотизм?!

Обо всем этом нужно было думать всерьез, а думать сейчас ему было некогда.

Он переговорит с антикваром – ну, не зверь же тот, на самом деле! Он убедит его отдать коллекцию и деньги отработает! Федор вернет ему те самые пять тысяч, которые старик ему всучил и которых уже у него не было, и тогда-то уж точно станет свободным!

Боже, подумал Федор Башилов, как трудно. Боже, подумал он, помоги мне!

И взялся за ручку двери.

Дверь легко открылась, Федор вошел и еще ногами потопал перед ней, стряхивая снег, – мать всегда говорила, чтобы он вытирал ноги, не тащил в дом грязь, вот он и привык не тащить.

В помещении горел свет, но никого не было видно, и Федор сказал громко:

– Можно?!

Никто не отозвался, но наверняка старик погасил бы свет и запер свою лавчонку на двадцать пять замков, если б решил отправиться домой!

– Здрасти! – почти крикнул Федор, и звук его голоса увяз в нагромождении вещей и пыльных тканей, которыми были задернуты окна. – Есть кто живой?!

Ни звука, и только сипение раскаленного рефлектора на заваленном бумагами столе.

Странно.

Федор, озираясь, шагнул в жарко натопленное помещение.