Колодец забытых желаний

– Да он вату катает, – высунувшись вперед, доложил «искусственный кролик». – Ты ж видишь, Вован! Ввалить ему, что ли?

– Погодь пока! – Вован щелчком отшвырнул сигарету и одним пальцем зацепил Федора за куртку. – Ты какого болта мне мозги канифолишь?

– Да не канифолю я! – дрожа ноздрями, выговорил Федор. – Как было, так я и говорю! За сколько он взял, за столько я и отдал! Мне же сказали – за сколько возьмут, за столько и отдай!

– Так поди к нему, – ласково велел Вован и покрепче перехватил его крутку. Затрещали швы, и верхняя пуговица поскакала по утоптанной снеговой дорожке. – Поди и обратно забери, тормоз!

– Да был я у него! – закричал Федор. – Он ничего не отдает!

– А ты возьми! Ты у нас умный мальчик или где?..

– Да как я возьму-то?..

Тут Вован размахнулся и коротко и страшно ударил Федора по шее, и тот сел в снег. Глаза у него сделались бессмысленные, стало нечем дышать, и, посидев так короткое время, он покорно и беззвучно свалился на бок.

– Ты, щемло!.. – наклонившись, в самое лицо ему сказал Вован. – Я тебе без балды говорю – гони бабки, или сгинешь, и телка твоя сгинет, и мамка до кучи! Ты на цырлах должен бегать, чтоб тебя завтра же не замочили, а ты тут разлегся! Вставай, чмо!

Федор слышал его, но как будто издалека, и казалось ему, что он лежит у моря и море шумит и накатывает на него, и он еще мельком удивился – откуда в Москве море.

Он был на море раз или два в жизни – мать возила его в отпуск. Он лежал щекой на теплом песке, и тому уху, которым он прижимался к песку, было глухо, совсем глухо, а в другое ухо шумело море, и это было замечательно.

– Короче, сроку у тебя три дня, – сказал отвратительный махорочный голос. – Будешь хорошим мальчиком, все вернешь обратно, и разбежимся. Начнешь мозги втирать, трындец тебе, салага! И бабцам твоим трындец! Доперло или нет, шушара вонючая?!

– Доперло, – хрипло сказал Федор и сел. В голове у него шумело.

– Вот и ладушки. А теперь ввали ему, чтоб лучше запомнил, и разбежимся.

Они били его вдвоем, почти посреди улицы, белым днем. Федор даже не пытался сопротивляться. Он никогда не пытался сопротивляться, да и били его первый раз в жизни. Сосредоточенно, серьезно, как будто делали важную работу. Он все закрывал голову и уши, по ушам получалось как-то особенно больно, а потом ему вдруг стало все равно. И боль притупилась. Они били его ногами, и, кажется, ребра хрустели, и что-то теплое текло по лицу, и он думал, что это слезы. На миг ему стало стыдно, что он плачет, а потом он забыл об этом, потому что вдруг вернулась боль, оглушительная, острая до рвоты, и вместе с болью вернулась реальность."

"Федор Башилов увидел себя в переулке, где по бокам дороги лежат отваленные снегоочистительной машиной грязные островерхие сугробы.