Жаркий Август. Книга вторая

Я задыхаюсь от паники, которую уже никак не удается подавить.

Пятнадцать минут.

Тимура начинает трясти. Он упрямо смотрит в пол, не поднимая глаз. Я знаю, что ему сейчас больно, что зонд работает на полную, реагируя болезненными уколами на каждую его мысль. А мысли там такие, что я даже думать в том направлении боюсь. Подойти бы да поддержать его, но у меня нет сил, нет слов. Не думаю, что ему полегчает от моих жалких, никчёмных пустых фраз. От моего испуганного, отчаянно-обреченного тоскливого взгляда.

Десять минут.

Твою мать! Где Барсадов со своей помощью?! Неужели ничего не вышло?!

Неужели даже такой влиятельный человек не смог никак повлиять на ситуацию?

В животе разрастается ледяной ком, острыми шипами впиваясь во внутренности.

Пристав встаёт на ноги, разминая спину после долгого сиденья. На его лице такое явное облегчение, оттого что все подходит к концу, что мне нестерпимо хочется подскочить к нему и изо всей дурацкой мочи влепить пощечину.

Пять минут!"

"Да что же все за сволочи такие??? Урод этот, демонстративно загнувший рукав и смотрящий на время. Марика — шалава крашеная, чуть ли не прыгающая у своей машины от нетерпения.

Мне кажется, атмосфера в доме настолько накалилась, что любая искра привела бы к взрыву. Никита, уже не скрываясь, стоит вплотную к Тимуру, от которого волнами исходит такое напряжение, что в глазах темнеет.

Три минуты.

Нет, нет, нет! Пожалуйста! Кто-нибудь, помогите!

Две минуты!

Мамочка! Не замечаю, как подношу кулак ко рту и сильно прикусываю кожу, чтоб не завопить от ужаса. Боль немного отрезвляет, особенно когда чувствую солоноватый привкус крови во рту.

Одна минута.

Время будто остановилось. Словно в замедленной съёмке вижу происходящее вокруг. Снисходительно улыбающегося служителя закона, Тимура, который начинает подниматься со своего места, Никиту сжимающего его плечо и силой усаживающего обратно:

— Сиди, твою мать! — орет на него Лазарев, — хочешь, чтоб у тебя мозги спеклись???

— Лучше уж так, — холодный мрачный ответ, от которого душа на осколки разлетается.

Пробирает не только меня. Пристав непроизвольно отступает, растеряв всю свою снисходительность.

— А вы говорите, что послушный, — пытается сохранить спокойствие, но срывается на последнем слове, с головой выдавая свой испуг. Как тут не испугаться, когда Тимур смотрит на него не отрываясь, в карих глазах клубится такая непроглядная тьма, что даже преисподняя на ее фоне кажется светлее.

Парень словно натянутая тетива. Ещё миг — и сорвётся. Лазарев сдерживает его обеими руками, и судя по напряжённым мышцам, дается это нелегко.

Я уже не могу дышать, горло сдавливает болезненный спазм:

— Тимур, пожалуйста, — с губ срывается то ли хрип, то ли стон.