Ядовитое жало

Но почтарь не мог терять ни одной минуты, он бежал к Третьему…

— Не могу… приказ…

— Не будь дураком, коллега. Приказ… Чего лоб под пули подставлять? Успеем туда. Поймаем парашютиста, нам никто слова не скажет, нам медали дадут.

Только тут Валерий понял, кто стоит перед ним, понял, что этот полицай или бандеровец, принявший его за своего коллегу, не один тут в лесу, что их много, что они, возможно, с гитлеровцами уже двинулись к болоту. Почему же этот негодяй оказался один? Ага, он ― трус, дезертир, пользуясь темнотой, отошел в сторонку, чтобы переждать в безопасном местечке и вернуться в цепь, когда бой будет подходить к концу. Отошел, а тут с неба, прямо на голову ему парашютист ― видимо, снесло ветром в сторону.

Парашютиста убьют или захватят в плен. Плен… Москалев знал, что это такое.

— Чего тут думать! — торопил его полицай. — Давай скорее. Уйдет ведь.

— Пошли! — решился Валерий. — Где он?

— На дереве повис. Иди за мной. Сейчас, сейчас… Смотри, вон белеет. Кажется, веревки режет, холера. Заходи с того боку…

Прежде всего нужно было, не производя особого шума, разделаться с полицаем. Валерий ударил его рукояткой зажатого в кулаке пистолета по голове. Удар оказался неточным. Падая, полицай успел нажать на спусковой крючок ― сообразил, наконец, кого он взял себе в помощники… Прогремел выстрел. То, чего Валерий пытался избежать, произошло. Почтарь навалился на своего врага, схватив левой рукой его за горло, стараясь отодвинуть коленом подальше лежавшую на земле винтовку. Однако полицай оказался здоровым малым. Вывернувшись, он подмял под себя почтаря. Валерию пришлось выстрелить в него из пистолета в упор.

Все это заняло несколько секунд. Враги близко, они, конечно, слышали выстрелы. Но и друзья были недалеко. Пусть слышат. Валерий поднял винтовку, дважды пульнул в небо, как бы крикнул своим: «Не успеваю, хлопцы. Тревога!» ― и тотчас же бросился к дереву с белым пятном парашюта на кроне.

Навстречу ему брызнула ослепительная струя огня."

"— Не стреляй! — отчаянно крикнул партизан, чувствуя, как что‑то обожгло его левый бок у локтя. — Я — свой, свой! Куда бьешь, зараза, черти б тебя взяли!

Тишина, наступившая вслед за несколькими винтовочными и пистолетными выстрелами, сохранялась ровно восемь минут. Все это время Гильдебрандт с охранявшими его солдатами торопливо шел позади цепи. Он то и дело поглядывал на светящиеся стрелки ручных часов, и у него снова возникла мучительная мысль об ошибке: уж очень долго партизаны ничем не обнаруживали себя. И когда впереди раздались крики, автоматные очереди и в небо взлетела осветительная ракета, гауптштурмфюрер вздохнул с облегчением.