Чужая земля

Но это — тоже на самый крайний случай. Он не любил Шамиля, не уважал его и его методы, несмотря на показное радушие при встрече — но он жил здесь, на территории Ичкерийского Джамаата и вынужден был считаться с господствующими здесь настроениями.

— Гость в дом, Аллах в дом…

Раздался хрип, потом бульканье — по едва уловимому знаку хозяина один из его дальних родственников, приглашенный в дом «для массовости» — перерезал горло барашку…"

"— Прошу, дорогие гости. Сейчас стол накроем, хаш кушать будем, жижиг галныш кушать будем, шашлык два дня уже маринуется. В дом, в дом!

Расположились не в самом доме — как и было принято у чеченцев, прошли на летнюю кухню — увитый каким-то местным, похожим на плющ растением. Шамиль нервно огляделся — кухня была с кирпичными стенами, но примерно по пояс — дальше только эта зеленая дрянь, через которую ничего не видно. Потеряешь бдительность — и воткнут в затылок длинную, заточенную спицу, а то и выстрелят из бесшумного пистолета. И на то и на другое хозяин дома был большой мастак — недаром девятнадцать лет стажа[69]. Хотя и он тоже — не пальцем деланный. Как это говорится… только стань бараном, а тут и волки встреч[70].

Гость имел право выбирать себе место — поэтому, он сел там, где массивную крышу кухни поддерживала толстенная, кирпичной кладки подпора. Это хоть немного обезопасило его — хоть и не до конца. Пальцы нервно нащупали в кармане пластиковую коробочку детонатора…

За столом — когда они уже пришли — был еще один человек, и то, что он там уже сидел и даже не встал, чтобы поприветствовать пришедших — по чеченским меркам говорило о том, что он считает себя главнее и хозяина дома и гостя. Происходи это в Дышне-Ведено году в девяносто седьмом — он бы украл этого человека, если бы дело происходило в его доме, и ехидно намекнул бы хозяину — если в чужом. Но это был не Дышне-Ведено, это был Гумсе, расположенный в месте, относительно которого Шамиль и сам не был уверен, что это такое. Одно он знал точно — сидящий за столом человек был из тех, с кем стоило считаться. И украсть его — было нельзя.

Человек этот был на вид молодым — между тридцатью и сорока, но скорее ближе к нижней границе, чем к верхней. Короткая, аккуратная прическа, белая, свежая рубашка, пиджака нет, равно как и галстука. Выбритые до синевы щеки, серые, пронзительно серые, невыразительные как весеннее небо глаза. Шамилю он напомнил русистов, с которыми он имел дело в девяносто втором, отстаивал их интересы, пока они не предали его…

Тогда он стал отстаивать интересы других людей.

— Маршалла ду шуга[71] — поздоровался Шамиль, глядя на «русиста».

— Де дика хулда — без заминки ответил человек — я знаю ваш язык, господин Шамиль, хотя и не так хорошо, чтобы свободно говорить на нем.