Завороженные

А то, что высвечивалось над блестящим аппаратом, выглядело каким-то бессмысленным, лишенным рукотворности. Словно на чистый лист бумаги стряхнули кисть, и получились беспорядочные разводы, кляксы, потеки. Такое уж впечатление от них оставалось.

Когда Элвиг откинулась на спинку, тихонечко выругалась сквозь зубы и в крайнем раздражении стукнула ладонью по доске управления, поручик окончательно уверился, что интуиция его не подвела.

— Что-то не ладится? — осторожно спросил он.

— Все не ладится, — сердито ответила Элвиг. — Галиматья какая-то, бред… В жизни о таком не слышала.

Маевский, деликатно подбирая слова, поинтересовался:

— А нельзя ли как-нибудь… починить?

Элвиг бросила на него рассерженный взгляд, отозвалась вовсе уж накаленным голосом:

— Может, и можно… А вы умеете? Вы у себя умеете чинить такие вещи?

Поручик честно замотал головой — он и в самом деле не взялся бы за починку не только телеграфного аппарата, но и керосиновой лампы. Судя по унылому лицу Маевского, он тоже не обольщался насчет своих инженерных талантов.

— На вид вроде бы целый… — сказала Элвиг с таким видом, словно собиралась шарахнуть по безвинному аппаратику чем-нибудь увесистым. — Но эта абракадабра…

Она зажмурилась, глубоко втянула воздух сквозь зубы, посидела, уставясь в потолок, явно усердно отгоняя раздражение. Вновь коснулась рычага. И снова замигала светящаяся галиматья.

Девушка вздохнула:

— Боюсь, господа мои, придется собираться в путь…

Она вылезла из разбитой лодки, достала из кармана карту — тот самый лист, что бесцеремонно выдрала из атласа Красавчика, — положила на ладонь компас, узнанный обоими офицерами с первого взгляда. Обозначения, разумеется, были здешние, но сам прибор загадок не таил: красно черная стрелка, дрожащая над градуированной круглой шкалой…

— Мы примерно вот здесь… — заключила Элвиг. — Значит нужно повернуть влево, в ту сторону, куда бежали мамонты, обойти эти вот скалы, а там…

Она вдруг как-то странно передернулась, разжала пальцы, карта выпорхнула из руки и плавно спланировала на истоптанную землю, компас полетел туда же, но, кажется, не разбился, мягко шлепнувшись на кучку травы. Девушка стояла прямая, как струнка, ее лицо менялось на глазах, превращаясь в застывшую маску. Глаза стали пустыми, стеклянными, бессмысленными, как у новорожденного или безумца — и она вдруг, подламываясь в коленках, стала клониться к земле. Поручик едва успел ее подхватить, но удержать на ногах не смог, безвольное тело напоминало сейчас марионетку, которой перерезали ниточки.