Заставлю тебя полюбить

И начала придумывать план.

Если Давид отдаст меня Роману и его псам, я должна буду достать телефон — даже ценой своей жизни. После я попробую связаться с Монархом, послушаю, что он скажет, но в любом случае ринусь за границу. Потеряюсь в толпах Китая или залягу на дно в глухом Убуде… Я хочу жить.

— Будем считать, я этого не слышал, — процедил Давид, — я разберусь с ней сам.

Я тихо выдохнула: меня отпустило. Ненадолго.

— Я должен предупредить, что Жасмин не остыла. В покушении на вас у нее есть свои мотивы, о которых мне пока неизвестно.

Конечно, Роман все расскажет. Он не станет выгораживать меня — неизвестную девчонку. Все гарантии, о которых он мне втирал, равнялись к нулю.

Паршивец.

— Оставь нас наедине, — велел Давид.

— Мы можем встретиться через два дня? У меня будет для вас информация."

"Давид кивнул, и за Романом захлопнулась дверь. Я осталась наедине со зверем, и все пространство комнаты неожиданно сузилось до микрочастиц.

Мы были так близко… что стало не по себе.

— Какой твой личный мотив? Хочу знать.

Давид тяжело выговаривал слова. С трудом — с непосильным, разрывающим на части трудом. Его буквально штормило.

И я поняла: Давид обо всем догадался, поэтому его так трясло.

— Это он научил тебя стрелять?

— Да.

— Борьба — тоже он?

— У меня была учитель-женщина. Он… не прикасался ко мне.

Я прикусила язык: в моих словах было четко слышно разочарование.

Боже.

Давид тяжело вздохнул. Это было дыхание смерти. Моей смерти.

— Ты спала со мной, чтобы…

— Чтобы он был доволен, — я вколачивала гвозди в собственный гроб.

Господи.

Давид склонился надо мной, уперев кулаки в выкрашенный стол. Он стал задыхаться и расстегнул несколько пуговиц на рубашке. Стало легче… Давид смог сделать глубокий вдох.

— Ты его любишь?

— Да.

— Так, что отдала мне свою невинность?

— Да.

— И готова была прыгать в мою постель еще много раз…

— Я любила его!

Давид мог убить меня одним махом.

И причин у него — предостаточно.

За то, что спала с ним ради другого мужчины.

За то, что посмела улыбаться ему, а любить другого.

Давид ведь думал, что он мой первый во всем — в постели, в чувствах, в опеке. Безумец!

— Я ведь человек, Жасмин…

Но голос твой — совсем не человеческий.

Я и за век не забуду, как ты смеялся надо мной в ту ночь пять лет назад… перед тем, как жестоко поквитаться с моей семьей.

— Разве? — я горько усмехнулась.

У нас могла быть другая жизнь — без мести, без слез. И Давиду не пришлось бы выбирать, что делать с той, что без раздумий пустила в него пулю.

Давид нависал надо мной, тяжело дыша. Пугая меня до дрожи. Обстановка в моей «тюремной комнате» была столь напряженной, что будь в комнате хрусталь, он бы непременно разбился.

Мне стало страшно.

— Я мог догадаться. У меня на такие вещи чуйка, — Давид скривил губы.