Сжигая запреты

Давление во влагалище членом.

Вдох-выдох. В унисон. И прекращаем дышать.

Оцепеневшие. Наэлектризованные. Взрывоопасные, как никогда.

Рывок. Дробное продвижение. До основания.

– Люблю тебя, – вибрирующий хрип и печать губами по взмокшей спине там, где чертов корсет оставляет кожу открытой.

Бодрое вторжение. Тягучий толчок. И бешеные волны тока по телу.

Маринка стонет и выгибается. Я в лихорадке горю и трясусь. Словно погибаю. Но, мать вашу, эта смерть сейчас – все, чего я хочу.

– Так охуенно тебя ебать, Марин… Так охуенно в тебе… Да, блядь, сжимай… Пульсирую, кисуля… Ебабельная моя писюха… Моя… Охуенная… Моя… Моя… – выдаю нестройным рядом, жадно вбиваясь в Чарушино тело.

Ее крик удовольствия перекрывает музыку, и я вдруг отстраненно понимаю, что попса закончилась. Вместо нее гремит Рамштайн. Но, сука, кого это в такой момент способно взволновать? Похрен.

Я слушаю только Маринку.

Каждый ее вздох, каждый вскрик, каждый писк… Каждый охуительный звук, что она издает!

Так круто, оказывается, трахать одну.

Знать ее тело на ощупь, на вид, на запах, на вкус – до миллиметра… Знать все ее чувствительные места… Знать ее! Владеть ею! Ею дышать и ею жить!

Маринка замирает. Плотно сжимает мой член. Так, что у меня буквально искры из глаз сыплются. Но я не прекращаю ее трахать. Лишь слегка замедляюсь, когда она горланит на всю спальню, выдавая самую торжествующую мелодию нашего концерта. И сдавленно матерюсь, когда, содрогаясь, принимается с жаром пульсировать.

Меня тут же взрывает и накрывает такой сумасшедшей волной удовольствия, что я, мать вашу, по животным звукам весь зоопарк вспоминаю. Вколачиваюсь до последнего, пока обмякшее тело Маринки не теряет равновесия. Вместе заваливаемся. Ощутив тяжесть моего тела, она вздрагивает. И я стремительно обвиваю ее под грудью руками, чтобы аккуратно прижать к себе, прежде чем завалиться на бок.

– Это я… Я… Ма-ринка…

– Я знаю… Знаю, Дань… – бормочет севшим голосом, наглаживая дрожащими ладонями мои руки.

Обессиленные, замираем. Даже сон поверхностно рубит. Мне и снится какая-то муть, и Маринку я чувствую. Даже дыхание ее слышу. Отмеряю, как оно замедляется. И как успокаивается ее сердце, тоже ощущаю.

Просто все это очень важно для меня. Она важна. Больше, чем я сам для себя.

– Я проголодалась… Наверное… – шепчет Чарушина какое-то время спустя. – Желудок сосет…

Приходится раскумариться. Открыв глаза, трясу башкой. Перевожу дыхание.

– Лады… – бормочу хрипло, едва разборчиво. Прочищаю горло, чтобы уже бодрее скомандовать: – Гоу на кухню, Динь-Динь. Поедим.

Подскакивает достаточно резво. По дороге успеваем целоваться. Только вот, едва мы оказываемся в гостиной, со стороны кухни доносятся шаги.

– Пиздец… – глухо выдыхает Маринка.