Запрет на тебя

Если раньше Даня меня просто отталкивал, то сейчас своим взглядом он меня убивает. Я содрогаюсь и промазываю, а вот с его стороны все снаряды успешно достигают цели. Беспорядочно решетят мое тело. Что-то проходит насквозь, что-то застревает в воспаленной плоти, но большая часть, оставляя после себя кровоточащие раны, тяжелым свинцом опадает в низ живота.

Именно так я себя ощущаю, когда замечаю сидящую верхом на Шатохине девушку. Точнее, только ее светлую макушку, потому что пока он вывернул шею, чтобы оглянуться назад, она продолжает покрывать поцелуями его обнаженные, отливающие в странном золотистом свечении ламп бронзой, плечи. Черная рубашка Дани, судя по всему, давным-давно расстегнута и, вероятнее всего, скоро будет совсем сброшена.

Георгиева с ними за столом нет. Никого нет.

Да, я предполагала, что Шатохин может быть с девкой. Но, Господь Вседержитель, своими глазами я никогда не видела его в деле. Новый взрыв боли рвет с такой силой, что попросту лишает меня возможности функционировать.

– Давай займем столик у стены, – выдыхает мне на ухо Никита.

Когда я машинально киваю, подцепляет под локоть и увлекает в нужном направлении.

«Не смотри… Не смотри… Не смотри…», – приказываю себе я.

И продолжаю смотреть. Ни на секунду не разрываю зрительный контакт с Даней, хоть и все внутри меня, по мере приближения, будто током перебивает. В черных задурманенных омутах его глаз такой огонь бушует, что хватит не только на меня и этот гребаный бар, но и на весь мир.

«Быть катастрофе, Марина... Охуенной катастрофе…», – звучит вдруг в голове одно из первых предупреждений Шатохина.

Вот, похоже, мы и добрались. Жаль, что это вовсе не то, что себе рисовала я.

Задыхаюсь первым реальным осознанием, что нашей с Даней истории пришел конец. Больше точно ничего не будет. Мне противно. После других я им брезгую. Настолько, что от одной мысли, чтобы быть вместе, тошнота подкатывает.

Сердце бешено топит. Словно не одно оно у меня за грудиной, а десятки. Может, даже сотни. От их расстроенных мощнейших ударов меня всю колотит. Зверски трясет изнутри. Какие-то новые силы во мне порождает. Гнев воскресает первым. А за ним, конечно, боль и страх. То, с чем я эту неделю ем, сплю, молюсь… Последнее – очевидное отчаяние. Духовная в том потребность или интуитивное желание быть, как любимая всеми Лиза – трудно сказать. Не знаю и того, насколько хорошо это работает, учитывая, что после я мысленно заряжаю винтовку и прихожу в бар.

Горю, глядя в глаза Шатохину… Неистово горю. Но чтобы разорвать зрительный контакт, приходится задействовать колоссальные резервные силы. И даже они по факту не справляются. Отвернуться приходится, лишь когда теряется физическая возможность – мы минуем его столик.