Запрет на студентку

Люба

— Ты капец наказана. Капец тебе. Шапку сними, а то я вижу, ты меня

хреново слышишь!

— Нормально… — прислонившись лбом к стеклу, шепчу я.

— Нормально, твою мать?! Одиннадцать ночи, я тебя забираю из

травматологичек. Какого фига ты вообще в этом парке одна шарахалась?!

Блин… — недобро смеется мой старший брат. — Из дома не выйдешь.

После, твою мать, десяти! Теперь никогда. Усекла?!

Молчу, поджимая губу.

— Усекла, спрашиваю?!

— Да… — всхлипываю, обнимая себя руками.

Когда он орет, лучше не спорить. С ним вообще спорить бесполезно. Это

профессиональное. Он оперуполномоченный, и полномочий у него выше

крыши.

Я знаю, что накосячила.

По щеке стекает слеза.

— Нет, нифига ты не усекла, — опять психует Глеб, зажимая пищалку на

руле. — Твою мать, знак не видишь что ли?! — орет впереди стоящей

машине.

Стираю слезу ладонью, провожая глазами главную елку города."

"Вломившись во двор моего дома, он тормозит прямо поперек парковки.

Терпеливо жду, потому что знаю, это не конец.

Слышу его злой сап, и мои всхлипы добавляют угля.

— Ты наказана, — рычит угрожающе.

Тоскливо гляжу на свой подъезд.

— Я щас вообще не шучу, Люба.

Всхлипнув, смотрю на него.

На подстриженной почти под нолик голове черная шапка, лицо небритое, как у какого-то зэка. «Краше» только придумать можно. Только людей им и

пугать. Он этим и занимается, причем официально.

Сжав ладонями руль своей служебной «Нивы», продолжает:

— После учебы сразу домой. Приеду проверю. Поняла?

Молчу, прикусывая язык.

— Не слышу?!

— Поняла!

— На выход, — гаркает хрипло.

Откинув на сиденье голову, Глеб закрывает глаза.

Кусаю губу и говорю:

— Собаки на людей не нападают по расписанию.

— А мне пофигу, — втягивает в себя воздух. — Мне тебя может продуть

еще надо?

— Только попробуй! — взвиваюсь, толкая руками дверь. — Обезьянник

свой продувай!

— Ты меня услышала.

— Мне не десять лет, — говорю ему членораздельно, обернувшись через

плечо. — И даже не одиннадцать.

Эти слова сжимают сердце.

Когда мне было десять, ему было столько же, сколько мне сейчас, и он был

далеко. Служил на своей Камчатке, там где в туалет ходят по веревочке, а

письма… идут месяцами…

Я думала, он вернется. Ко мне. К нам с бабулей. А он… Вернулся, когда

мне было пятнадцать. И принялся командовать, будто я без него до этого в

жизни разобраться не могла. Я о ней все знаю. Сначала родился, потом

пригодился. А в промежутках хотелось бы быть самой собой!

Повернув голову, выгибает бровь:

— А сколько тебе? Напомни, е-мое?

Этот сарказм давно не бесит.

Судя по всему, для него я навсегда останусь ребенком. Даже когда

морщины на его упрямом лбу станут глубже, и борода поседеет. Я останусь

ребенком, потому что у нас есть только “мы”, и больше никого на всем этом

чертовом свете.