Записки человека долга

Хохотнул он и пошел вверх по лестнице.

Тут как раз Эльза в коридоре появилась – легкие шаги прекрасно было слышно. Они о чем-то заговорили по-немецки – капитан спокойно, и она отвечала спокойно, ничего не подозревала, привыкла, что никто ее не трогает. Потом она спросила что-то уже другим тоном, удивленно. Капитан ответил, скорее всего – по интонации чувствовалось, хоть языка я и не знал, – что-то вроде: мол, служба такая, формальности… Хлопнула дверь – они вошли в какую-то комнату, – и настала тишина. Надолго. Может, она и кричала, да немцы ж строить умеют, стены основательные, двери массивные. Стреляй – снаружи не услышишь…

Очень долго стояла полная тишина. А я сидел и смолил одну за другой слабенькие немецкие сигаретки. Не буду врать, что у меня душа болела, кровью обливалась из-за того, что ее там сейчас этот жирный скот насилует. Война, понимаете… Притом немка. Что они у нас натворили, я видел. Так что к немцам у нас тогда было… ну, в лучшем случае, как бы это сейчас сформулировать, легонькое такое расположение. К старикам, к женщинам, детям.

И не более того. Так, чтобы душа болела, – этого не было, врать не стану.

Меня от другого злость переполняла. Аж заходился я тогда от ненависти к этому борову. Сколько людей честно сидит на передке, а эта гнида мало того, что окопался на безопасном отдалении, так еще творит черт знает что! И меня вот только что мордой в дерьме вывалял. С первого дня воюю, награды имею, по кустам не прятался, уважением во взводе пользуюсь немалым. А этот гад на меня цыкнул, как на кутенка, – я и хвост поджал, потому что другого выхода не оставалось. Такое унизительное бессилие – слов не подберешь, взвыть хочется. Помню, думал я тогда, заходясь от злости: дожить бы до конца войны, встретить на гражданке – и с двух кулаков по наглой роже, и плевать, что потом будет, все равно на гражданке ни военных трибуналов, ни штрафных рот… то есть они остались, конечно, и после войны, трибуналы, но если б мы оба были штатскими, совсем другой коленкор.

Долго стояла тишина. А потом появились наши, строем, но не в ногу. Все остались во дворе перекурить, только Воробышек с Афоней пошли в дом – они не курили оба.

Афоня, глянув на меня, враз почуял неладное. С нехорошим таким прищуром спрашивает:

– Капитан где? Там у ворот его конь привязан…

Я под его взглядом почувствовал себя виноватым. Хотя ни в чем не виноват. Он на моем месте, я уверен, тоже не рыпнулся бы, с его-то рассудительностью и умом. Отвел я глаза и сказал все как есть:

У Афони глаза вовсе уж в щелочки сошлись, очень недоброе стало лицо, но с места он, разумеется, не тронулся, понимал жизнь даже получше моего. А вот Воробышек аж побелел, затрясся.