Запад в огне

Сорочка на нем была белая, с какими-то замысловатыми красными узорами и отложным воротником. Ее он носил поверх брюк, подпоясываясь широким кожаным ремнем, на котором тоже можно было рассмотреть вышитый трезубец. Крестик, запрятанный под рубаху, выдавал в нем униата. Было в нем что-то от былинного старца.

Себя он называл малороссом, националистов не любил, впрочем, Советскую власть тоже не привечал, наделяя ее остроумными нелицеприятными эпитетами. Чувствовалось, что выговаривает он их с большим удовольствием. Старшина Щербак внимательно посмотрел на деда и, вызывая его на откровенность, спросил:

— Послушай, старик, а чем тебе Советская власть так досадила?

— Хм… Да всем! — не стал отпираться дед Демид, хмуро посмотрев на старшину. — Прежде у меня хозяйство было, табун лошадей был, десять коров держал, козам и гусям счету не было, а теперь я как босяк живу. На старости-то лет…

Старшина лишь хмыкнул. Дед был непростой, с твердым характером. Невеселые думы предпочитал озвучивать прилюдно. Подобная вольность в нынешнее время может ему дорого обойтись.

— А к Бандере как ты относишься? — продолжал свои расспросы Богдан.

— Ненавижу! — процедил дед Демид сквозь пожелтевшие, но крепкие зубы. По тому, с каким чувством это было произнесено, верилось, что отвечал он искренне. Он вообще был не из тех, кто мог юлить.

— И почему?

— А погубит он Украину! Ты мне лучше вот что скажи… Так вы ее того… за остальными отправите?

— Послушай, дед, это не мне решать, — признался Богдан, — надо мной еще начальство имеется, как оно решит, так и будет.

Дед Демид лишь утвердительно кивнул и более вопросов не задавал.

Насчет босяка старик все-таки малость лукавил. Хата у старика была справная, стены из крепкого бруса, пол из широких сосновых досок (весьма редкая в этой полосе древесина). Горница гладенькая, чистая, не придерешься.

Домашним хозяйством занималась тощая жилистая старуха, без конца суетливо сновавшая по комнатам: поначалу принесла крынку с молоком, затем пареную картошку в котелке, в железной миске тонко нарезанный лучок, потом еще чего-то, перекинув полотенце через плечо, по какой-то надобности спустилась в погреб, где долго стучала котелками…

Приусадебное хозяйство тоже было немалое: в хлеву протяжно мычали две пегие буренки, у длинного корыта, энергично покрякивая, копошилось шесть свиней, бестолково сновали по двору куры с разноцветными крыльями.

По местным меркам, хозяин считался зажиточным. Бандеровцы его не трогали, видно, признавая за своего. Как старик ненароком сознался, в помощи им не отказывает, когда попросят, дает молоко и мясо, случалось, что и деньгами откупался.

— Как-то не складывается у тебя, старик, бандероцев не любишь, а сам им платишь, — осуждающе покачал головой Богдан.