Замуж. За сводного!

Неужели Марат прав? И в нашей охране до сих пор остались его люди? Кругом предатели! И как их вычислить, непонятно. Тимур устраивал проверки и кого-то увольнял. Но, как оказалось, не всех.

Со всех ног бегу к театру. Нужно заскочить вовнутрь. И позвонить Тимуру. Но топот тяжелых ботинок все ближе. Марат настигает меня. А людей никого… Никогошеньки!

Чувствую, как меня хватают за шиворот. Тянут на себя. Задыхаюсь от злости и бессилия.

– Попалась, сука! Добегалась! – зло усмехается Марат. – Прекрати трепыхаться. А то сыграешь в ящик раньше времени.

И тут же вскрикивает от боли. Отпустив меня, тяжело падает на колени.

– Суки-и, – тянет, сатанея от злости. Но смотрит не на меня, а на Альбину. В длинной юбке и норковой шубке она стоит наперевес с битой.

– Не рыпайся, ублюдок, – цедит спокойно. Эта женщина точно отлита из стали. Никаких эмоций на холеном лице.

Морщась от боли, Марат лезет за пазуху. Одним движением выхватывает пистолет. Наставляет на меня вороненое дуло.

– Даже не думай, – предупреждает мачеха. – Раскрою череп.

– Сядешь.

– Но тебя это не спасет, – отвечает Альбина с усмешкой.

Но Марат, переводит взгляд на меня. Прицеливается. Сбежать бы, но ноги внезапно становятся ватными и прирастают к полу.

А у меня перед глазами уже встают Тимур с Мишенькой.

«Беги!» – кричит внутренний голос. Но не убежать никуда. Смотрю во все глаза на своего врага. И тут же на его запястье падает тяжелая бита.

Марат сгибается пополам, и в этот момент Альбина наносит еще один удар по спине.

– Пойдем, на спектакль опоздаем, – отбрасывает пистолет в ливневку. И словно маленькую, берет меня за руку. – Прости, сразу подоспеть не смогла. Увидела, что ты вырываешься, и побежала за битой. Сами мы бы с ним не справились.

И поравнявшись с Геликом, открывает дверцу водителя. Кладет биту между сиденьем и дверцами.

– Идем, нас ждет балет, – улыбается скупо.

– Может, домой? – блею я жалобно.

– Театр – сейчас самое безопасное место. Неизвестно, какие подставы нас ждут на обратном пути. Балет посмотрим. Дождемся Тимура или Макса…

– Логично, – киваю я, впервые в жизни восхищаясь мачехой.

– Ты – маленький храбрый солдатик, – говорит она, когда в зале гаснет свет. Крепко сжимает мои пальцы и тихонечко шепчет. – Слава богу, ты у нас есть, Любочка!

Так и сидим, держась за руки. Дрожим, пытаясь успокоиться. По щекам у обеих льются тихие безмолвные слезы, словно примиряя нас друг с другом.

Ни одна из нас не видит красоты, происходящей на сцене. А когда в антракте в ложу врываются Тимур и Суровый, лишь счастливо улыбаемся в ответ.

– Вы почему ревете? Он вас обидел? – рычит Манучаров."

"– Разве нас можно обидеть, сынок? – насмешливо роняет Альбина.