Замок Броуди

Мэта ничуть не смущало это страстное внимание; попивая чай, он небрежно достал из кармана портсигар блестящей кожи, вынул оттуда толстую манильскую сигару, очистил ее от соломы и закурил. Все это яснее слов говорило, что он сам себе господин и вполне светский молодой человек.

В то время как мать следила за его развязными жестами и любовалась модным изяществом его костюма из светлого сукна, она с некоторым беспокойством заметила, что лицо его изменилось, выглядело старше, чем можно было ожидать. Особенно постарели глаза: они казались темнее, чем прежде, в углах век появилась сеть мелких морщинок. Черты лица заострились, кожа приобрела желтоватый оттенок и туго обтягивала челюсти. Миссис Броуди пришла к убеждению, что какое-то тяжелое испытание омрачило жизнь сына, пока он был в разлуке с нею, и когда ей показалось, что Мэт уже немного отдохнул, она сказала мягко:

— Расскажи мне все, Мэт.

Он посмотрел на нее из-под полуопущенных век и ответил коротко:

— Обо всем, сынок! Материнских глаз не обманешь. Кто-то тебя обидел, был к тебе жесток и несправедлив. Я так мало знаю о тебе… Расскажи, почему ты уехал из Индии и что… что с тобой случилось на обратном пути.

Мэт шире открыл глаза, помахивая сигарой, и вдруг стал словоохотлив.

— Ах, об этом! — сказал он. — Это объяснить не долго. Не о чем и рассказывать. Просто я бросил службу, потому что она мне действовала на нервы! Правду тебе сказать, мама, я не выносил проклятого заведующего конторой. Никак ему невозможно было угодить, вечно он всем был недоволен. Если я немножко опаздывал по утрам, засидевшись вечером в клубе, или если иной раз пропускал день, когда получал какое-нибудь приглашение, он становился просто невыносим.

Мэт с обиженным видом посмотрел на мать и, затянувшись сигарой, добавил, негодуя:

— Ты знаешь, как я всегда терпеть не могу, чтобы мною помыкали. Я никогда не позволял никому командовать мною. Это не в моем характере. Ну, вот я и высказал ему совершенно откровенно свое мнение и ушел.

— А ты не говорил об этом мистеру Уолди, Мэт? — спросила мать, разделяя его возмущение. — Он ведь наш, ливенфордский, и добрый человек. Он славится своей справедливостью.

— Его-то я имею в виду, этого господина! — ответил Мэт злобно. — Он-то и обращался со мной, как с кули. Это не джентльмен, а какой-то проклятый надсмотрщик над невольниками, ханжа, распевающий псалмы!

Лицо мамы выразило некоторое смущение и огорчение.

— Так вот почему ты уехал, сынок! Нехорошо было с его стороны так поступать с тобой! — Она замолчала, потом робко добавила; — А мы думали, что, может быть, ты нездоров.

— Здоров, как бык, — возразил Мэт хмуро. — Все вышло только из-за проклятой службы. А остальное мне там нравилось.