Реки не замерзают

Действительно, с другого конца деревни доносился веселый наигрыш

гармони; кто-то во весь голос распевал частушку:

Погляди, дроля,

на небо.

После неба — на

меня.

Как на небе

тучи ходят,

Так на сердце у

меня.

А со стороны

Касмановых, словно соревнуясь с озорным бабьим распевом, звериный мужичий голос

орал под грохот электрогитар:

Он съел живьем

крысу, он выпил кровь кобры,

Спалил дотла

ведьму, собрал ее пепел,

Посыпал им

тело.

""Господи,

помилуй!"", — прошептал Иван Васильевич и перекрестился. Он похлопал себя

по бокам, стряхивая налипшую сухую траву и побрел к своему дому — прятаться

теперь не имело никакого смысла. Он добрался до палисадника и услышал, что

пение, с противоположного от Касмановых конца деревни, вроде как приближается.

Действительно, гармонь резвилась уж где-то рядом, да и слова частушек звучали

совсем явственно и разборчиво:

Золото мое

колечко,

На колечке есть

печать.

Кто завлек мое

сердечко,

Тот и будет

отвечать.

Машка Темлюкова

поет, — сообразил Иван Васильевич. Уж ее-то голос он не спутает ни с каким

иным. Как овдовел, было дело — сватали ее за него. Ничего из этого не вышло — и

слава Богу!  А поет-то хорошо! Он заслушался и чуть не пропустил момент

появления под его окнами шумного общества деревенских, неспешно перемещающихся

в сторону разгуляй-свадьбы. Метнулся за угол, в тень и уж оттуда украдкой

смотрел за дальнейшим. Разглядел Анну Колтавскую и Марию Наговую — тоже почти

что его невест… Не сиделось на месте деревенским свахам — все бы им судьбу

чью-то устраивать, тем паче — вдовцов. Но не решился Иван Васильевич жизнь свою

менять: пусть, дескать, как есть — и, опять же, слава Богу! Была в обществе и

Малютиха с сотоварищи, но уже не атаманила — набралась, так что еле плелась в

конце…

Девочки, во

поле ветер,

Девочки, во

поле дождь,

Девочки, не

наша воля,

Не полюбишь,

кого хошь.

Машка Темлюкова

пела, пританцовывая; рядом двигала боками Колтавская и стучала в ложки…

Навстречу, от

Касмановых, неслось что уже более спокойное, но, все равно, невнятное:

Прогоняй

настальгию мимо дыма в потолок

И не трогай

телефон и заусенца…

Деревенское

общество миновало его дом и потянулось в гору. Там, в самой уж близости друг от

дружки, обоюдное пение слилось в какую-то не разбери кашу… и вдруг все замолкло.

В минуты этой напряженной тишины Иван Васильевич и сам занервничал, томясь

ожиданием: как-то решится? Нальют и вон сопроводят или  примут и за стол

усадят?.. Внезапно тишина треснула от, тихого сначала, а потом — все более

решительного и громкого вступления гармони. Высокий голос гармониста прорезал

набухающее уже сумерками небо над деревней и изогнулся над ней радугой:

По

проселочной дороге шел я молча,

И

была она пуста и длинна.