Закрой дверь за совой

Он пожарит ее с луком, прямо в чешуе, на самой огромной сковороде, которая найдется, и станет плясать вокруг, пока она масляно сияет ярче солнца, а потом съест ее плоть, и шкуру, и кости, и нырнет в теплую синюю воду, огромную синюю воду, которая примет его легкое отощавшее тело и понесет в океан…

Когда Ирма заглянула в комнату, Гройс спал.

Она завела машину и выехала из поселка. На три у нее была назначена консультация с врачом. Легенду Ирма придумала без труда: бабушка ее подруги впала в маразм и отказывается принимать пищу. Подруга не хочет класть старуху в больницу и готова оказать ей дома любую помощь. Ведь можно же накормить человека против его воли! Вопрос лишь в том, как это сделать.

«Связать, – прикидывала Ирма. – В вену ввести глюкозу, кормить через зонд. Но где его взять? И как поставить?»

Она почти забыла о том, что собиралась записывать истории за Гройсом. Между ними давно шла война. На одной стороне был ублюдок, решивший, что может заставить ее плясать под свою дудку; на другой – чистая женщина, умная, выносливая и терпеливая. Он хочет жертв? Хочет, чтобы ему отдали бедного пса? Чтобы и тот вышел из этого горнила не закаленным, а искалеченным? Никогда! Она этого не допустит.

В мыслях Ирма сражалась за святую душу Чарли с самим дьяволом. У дьявола был изогнутый острый клюв под умными глазами.

Гройс пришел в себя, когда за окном начало смеркаться. Глотнул воды, хотел помочиться, но сил не хватило даже на то, чтобы стащить штаны. В голове что-то звенело. Собственная рука, когда он поднес ее к лицу, показалась ему похожей на скрюченную птичью лапу.

Где-то там за дверью скулил бедный Чарли.

Подумав о собаке, Гройс вдруг вспомнил, как делал запасы лакомства из хлеба с сахаром. Часть он скормил псу, а часть припрятал. Кровать была панцирная, древняя – должно быть, стояла здесь последние лет двадцать, и он проковырял в матрасе дырочку, в которую и сложил маленькие хлебные шарики. Ирма, меняя простыню, ее не заметила.

При мысли о черством хлебе у Гройса во рту открыли кран, и из него полилась слюна. Он сглотнул и полез в свой тайник.

От хлеба остались одни крошки. Он укололся обо что-то, пока вытаскивал их, а потом слизывал с трясущейся ладони. Весь перепачкался в собственной слюне и хлебе. Но впервые за четверо суток у него во рту была еда. Еда!

Гройс выскреб всю свою заначку. Спасибо тебе, Чарли, спасибо!

Убедившись, что больше ничего не осталось, он машинально поднес к губам уколотый палец. И замер.

Минуточку…

Рука его нырнула под себя и нащупала то, обо что он укололся. Одна из пружин кровати лопнула и торчала вверх, продрав матрас, точно корень землю. Пружины были тонкие, ржавые.