Закрой дверь за совой

Ну же, братцы, ну! Вы же маленькие любопытные бесенята! Вы не можете проехать мимо!

Тишина давала ему надежду, и некоторое время старик представлял, как в эту минуту грязные ручонки выколупывают из мякиша записку, передают ее друг другу, а затем три пары глаз устремляются на его окно. Или две пары. Хватит и двоих пацанов, чтобы поднять шухер.

– Отвезите ее родителям, ребятки, – просипел Гройс.

Затренькало где-то вдалеке. Дзинь! Дзинь! Все тише и тише.

Они уехали. У него ничего не получилось.

Спокойно, сказал Гройс.

Я придумаю что-нибудь еще, сказал Гройс.

Нужно только немного времени, сказал Гройс.

Самое главное он понял – ему необходимо привлечь внимание. Дурацкая была затея с хлебом и шариками, теперь уж можно признать. Но для первой – сойдет.

Вот только как теперь избавиться от последнего комка?

Набросить на него плед и подтянуть, как неводом, не получилось. Чертова тряпка оказалась мала.

– Не могла подлиннее связать, лентяйка! – в сердцах адресовал Гройс Ирме.

Он сполз с постели, насколько хватало длины цепочки, перевернулся на живот и пытался придвинуть шарик ногой. Брюхо его ерзало по краю кровати, браслет больно впился в ладонь. Подошвой он загребал по полу. Но до проклятого шарика оставалось не меньше полуметра.

– Твою мать!

Он вдруг представил, как выглядит со стороны. Обратите внимание, почтеннейшая публика! Впервые на арене – Михаил Степанович Гройс! Джентльмен! Авантюрист! Любитель хорошо пошитых костюмов и итальянской обуви! Только для вас – он раскорячился на пузе и нервно сучит копытами. Цирковой номер! Маэстро, урежьте марш!"

"Оркестр грянул «Сползает по крыше старик Козлодоев».

Гройс услышал эту музыку и хихикнул.

Гройс засмеялся.

Гройс захохотал.

Смех распирал его, как гелий воздушный шарик, и кажется, был способен поднять его в воздух, если бы не наручники. Гройс смеялся до слез, до икоты, смеялся так, что вконец обессилел и не способен был даже заползти на кровать. Смех омывал его изнутри, и вместе с ним выплескивались черные хлопья страха и отчаяния.

– Фух, – сказал Гройс, отсмеявшись, и вытер слезы. – Господи, твою мать, это будет получше секса.

Он ждал Ирму, насвистывая себе под нос. Смерть придет, и у нее будут твои глаза. Сначала ты увидишь комок на полу. Поднимешь его, развернешь, прочтешь записку. Исказится ли яростью твое лицо? Осыплется ли пудра с дергающихся щек? Станешь ли ты визжать или просто молча бросишься на меня, вкладывая все бешенство в удары твоих довольно крупных – уж прости за правду – кулаков?

Смерть придет, и у нее будут твои глаза, твое дыхание, твоя обувь и твоя старомодная юбка с воланом. По правде говоря, я не знаю рожи отвратительнее. А я видел много гнусных рож, можешь мне поверить.

Когда хлопнула входная дверь, Гройс даже не вздрогнул.