Законы стаи

"

"-- Девочка моя, святая Маас услышала мои молитвы! – толстуха всхлипнула, глядя на меня, и скривила в улыбке тонкогубый рот, вытирая пухлой рукой слезы на щеках. – Хочешь пить? Дать тебе молочка? Я сегодня как чуяла, у тетки Фет прикупила немножко.

Я заелозила на кровати, пытаясь встать – очень хотелось в туалет, и я совершенно не понимала, как ей ответить. Судя по всему, эта женщина – мать той девушки, в теле которой я очутилась. У меня просто не хватало духа заговорить с ней.

Толстуха подхватила меня за руку, закинув ее себе на шею и ловко подсунув плечо мне подмышку. Обняла свободной рукой за талию и, придерживая, помогла встать с кровати, приговаривая:

-- До ветру хочешь, деточка? Сейчас я тебе помогу.

Меня немного покачивало от слабости, но руки толстухи были крепкими и теплыми, она куда-то все время двигала меня и, распахнув входную дверь, вывела в темноту.

В лицо пахнуло прохладным, йодистым запахом моря…

Тетка удивительно ориентировалась почти в полной темноте и достаточно уверенно тащила меня куда-то. Наконец ветерком разогнало тучки, розовый лунный свет стал ярче, и я стала смутно различать не только запах, но и отдаленный шум моря где-то за спиной.

Слабо трепыхнувшись, вывернулась из рук женщины и обернулась. Мы находились на возвышении, а где-то там, внизу, не так и далеко плескало волнами море. Берег мне был не виден – его скрывали стоящие на уступ ниже меня домишки, но кусок воды с яркой лунной дорожкой, дробящейся от ветра на блики и вновь сливающейся в одну тропинку, мне был хорошо заметен.

От дома мы отошли совсем недалеко. Женщина раздвинула какие-то тряпки, и я увидела нормальную вонючую выгребную яму. Только вместо привычной деревенской будочки, стены состояли из чего-то непонятного, вроде клочкастой ткани. Впрочем, рассматривать мне было некогда…

-- Все?

Я молча кивнула головой, все еще страшась заговорить, хотя понимала ее прекрасно. Женщина вновь попыталась подхватить меня, но я отодвинулась. Настаивать она не стала. Повернулась и пошла к дому, приговаривая:

-- Как третьего дня тебя принесли, так ты в себя и не приходила. Я в храм два медяка снесла и свечку купила – все молилась милосердной Маас, чтоб она нас с тобой, сирот, пожалела. Она и пожалела, заступница наша!

В доме, укрытая от уличного ветра, я почувствовала, что озябла. Женщина заметила мое движение и охнув, куда-то метнулась:

-- Сейчас, сейчас Мари, подожди, радость моя.

Она вернулась почти мгновенно, сняв в углу комнаты висящую на стене тряпку, и накинула ее на меня. Меня резануло чужими яркими запахами, нереальностью ситуации и одновременно резкой материальностью этого мира.

Шерстяная шаль кололась, немного пахла рыбой, дымком, и, как ни странно, чем-то родным и привычным, надежным и успокаивающим.