Закон клыка

Нож с характерным изгибом клинка заклинило намертво, а тот ушлепок с автоматами за спиной уже поднимал руку со своим «аеком», явно намереваясь рассечь меня очередью.

Проклиная все на свете, я коленом уперся меж лопаток трупа и со всей силы рванул рукоять вбок и на себя…"

"И нож поддался. В шее трупа что-то хрустнуло, из рассеченной сонной артерии вяло плеснула кровь – когда сердце уже не работает, и характерного фонтанирования не происходит. Вот ведь интересно как: ты только что голову чью-то фактически откромсал, так, что она уже набок заваливается, и сам ты падаешь вниз, потому что твой враг уже нажал на спуск, и в твою сторону летит веер пуль, и тебе ничего не остается, как падать вниз, надеясь укрыться за трупом… А мозг по пути выхватывает детали, кадры твоей жизни, причем выборочно выхватывает, словно альбом на память составляет.

Рожа автоматчика с удивленными глазами – мол, надо же! Откуда-то взялся некий тип, который кореша в момент завалил!..

Голова убитого мною бугая, все больше заваливающаяся вправо, открывающая неаппетитный мясной срез с отверстиями крупных, грубо перерезанных артерий…

Приближающаяся земля с травой, более темной, чем обычно, от кровищи, плеснувшей на нее…

И моя рука, взметнувшаяся навстречу мигающим вспышкам, огненными цветами распускающимся на дульном срезе автомата…

И окровавленный нож, птицей выпорхнувший из этой руки, летящий по воздуху, вращаясь и разбрызгивая вокруг себя тяжелые рубиновые капли…

Вот такая поэтичная хрень промелькнула в моей голове, пока я падал на землю. Хрень потому, что война – это ни разу не красиво, как не бывает красивой грязь, кровь и боль человека, в глаз которого вонзается остро отточенная сталь…

В труп бугая ударили пули. Тело качнулось назад, грозя завалиться на меня. Но я успел оттолкнуть его, и оно мешком рухнуло на бок, при этом клок кожи, поддерживающий связь головы с телом, порвался, и та покатилась по траве, похожая на ушастый мяч.

Я же катнулся по земле, по пути подхватывая «Грозу», оброненную лысым. Лично для меня агрегат неудобный, но на безрыбье и ухват оружие.

Вскинул я ее, нажал на спуск – и «анестезиолога», успевшего выхватить из кобуры пистолет Макарова, отбросило назад метра на полтора: удар тяжелой пули с дозвуковой скоростью полета на короткой дистанции по внешнему эффекту сродни удару кузнечного молота, нанесенному потомственным кузнецом.

Правда, я уже явно не успевал среагировать на действия четвертого армсталкера. Бородач, вроде бы уже спустивший штаны и приготовившийся к соитию, почти мгновенно успел вернуть их на прежнее место, по пути выдернув из набедренного кармана компактный пистолет.