Заговор против Сталина

От взрыва заложило уши, помутнело в голове. Но бывало и хуже, жить можно…

Павел извернулся, сбросил с себя дрожащее тело и схватил автомат, который, слава богу, никуда не делся. Двое бежали в полный рост и орали во все вороньи глотки. И продолжали орать, когда их встретил ливень свинца. Первый рухнул где-то сзади, второй – совсем рядом. Порвался ремешок, каска покатилась с головы.

Встать было трудно, он чувствовал себя инвалидом. Павел кашлял, стоя на коленях, спазмы рвались из горла.

Немец, лежавший рядом, вдруг зашевелился, распахнул глаза и схватил майора за шиворот. Странно, почему ты еще жив? Непорядок! Павел ударил эсэсовца по руке, она безжизненно упала. Солдат дрожал, хватал воздух. Подрагивало верхнее веко – проблемы с нервами у господина… Романов потянулся, отстегнул от его пояса нож с увесистой ребристой рукояткой и засадил лезвие немцу в грудь. Вот теперь порядок!

Он кинулся к Резнику, перевернул его. Андрей Борисович был безнадежен – осколки поразили бок, задели несколько важных органов. Он конвульсивно сглатывал, искал глазами майора.

– Зачем, Андрей Борисович? – взмолился Павел. – Ведь могли же и без этого обойтись!

– Не могли, майор, – мужчина с трудом выдавливал слова. – Я рад, что ты жив, а фрицы – нет… Догоняй наших… Береги княжну, она хорошая женщина – вон как на тебя смотрит… Все нормально, майор, так надо было, сам пойми. У тебя еще все впереди, а у меня позади, и наоборот не переставишь. Живи, выкручивайся, бей фашистов… Спасибо, что не сдал меня своему руководству – я ведь видел, каких трудов это тебе стоило.

Андрей Борисович скончался тихо – тоскливо вздохнул, закрыл глаза и больше не открыл. Павел проверил пульс – отсутствует. Навалилось что-то липкое, он сидел, не шевелясь, и смотрел на мертвого человека.

Потом опомнился, спустился с каменной возвышенности и побежал.

…Муть стояла перед глазами, подгибались ноги. Разломы и трещины в горе укрыли партизан. Противник распылил силы и в итоге остался с носом. Елизавете Юрьевне отказала сдержанность, она бросилась майору на шею и зарыдала взахлеб. Про Дунаева боялись спрашивать, да и о чем тут спрашивать? Британец Грир скупо улыбался – он оказался замечательным парнем. Нервно смеялся Генка Кривошеев, прикипевший к этому странному майору из «недружественного» ведомства.

На рассвете к партизанской базе вышли четверо – все, кто остался от группы из четырнадцати человек. Полковника разведки избавили от кляпа – он все равно не мог кричать – и развязали ему руки. Язык спотыкался, машинально переставлял ноги, хотя его давно перестали бить. Навстречу бежали люди. Вышел из землянки взволнованный Истомин, начал донимать: «Где все, где Сан Саныч?»"

"– Нет никого, прости, командир, – покаянно бормотал Павел.