Загадка Эндхауза

Поднимается температура?

– Поразительно, как даже самый незначительный жар обостряет умственную деятельность. Вы сейчас сделали гениальнейшее по своей простоте замечание. Оно так просто, что даже не пришло мне в голову. А любопытная, однако, вырисовывается ситуация. Мсье Лазарус, сердечный друг мадам, изо всех сил старается накинуть ей петлю на шею! При такой ситуации становятся возможными весьма любопытные вещи. Вот только сложно… очень уж все это сложно.

Я закрыл глаза. Я был доволен, что так отличился, но мне не хотелось думать о сложном. Я хотел спать.

Мне кажется, Пуаро продолжал говорить, но я его уже не слышал. Его голос звучал смутно, убаюкивающе.

В следующий раз я увидел Пуаро уже в конце дня.

– Моя затея обернулась неожиданным барышом для владельцев цветочных магазинов, – заявил Пуаро. – Все заказывают венки. Мсье Крофт, мсье Вайз, капитан Челленджер…

Я почувствовал укол совести.

– Послушайте, Пуаро. Ему надо все рассказать. Бедняга с ума сойдет от горя. Так не годится.

– Вы всегда питали к нему слабость, Гастингс.

– Да, он мне нравится. Он очень славный парень. Вы должны посвятить его в тайну.

Пуаро покачал головой:

– Нет, мой друг. Я не делаю исключений.

– Неужели вы хоть на минуту допускаете, что он замешан в эту историю?

– Я не делаю исключений.

– Подумайте, как он страдает.

– Наоборот, я лучше буду думать о радостном сюрпризе, который я ему готовлю. Считать возлюбленную мертвой и обнаружить, что она жива! Неповторимое, потрясающее ощущение.

– Вы упрямый старый черт. Не выдаст он вашего секрета.

– Он человек чести. Я в этом убежден.

– В таком случае ему еще труднее соблюсти тайну. Соблюдение тайны – искусство, требующее многократной и виртуозной лжи, и больших артистических способностей, и умения наслаждаться этой комедией от всей души. Сумеет он лицемерить, ваш капитан Челленджер? Если он таков, как вы говорите, безусловно нет.

– Так вы ему не расскажете?

– Я категорически отказываюсь рисковать ради сантиментов. Игра идет не на жизнь, а на смерть, мой друг. К тому же страдания закаляют характер. Во всяком случае, так говорили многие ваши знаменитые проповедники и, если не ошибаюсь, даже один епископ.

Я больше не пытался его уговаривать. Было ясно, что его решение непреклонно.

– К обеду я не стану переодеваться, – бормотал он. – Я ведь раздавленный горем старик. Такова моя роль, понимаете? От моей самоуверенности не осталось и следа. Я сломлен. Я потерпел неудачу. Я почти не притронусь к обеду – все останется на тарелке. Вот как мне это представляется. А в своей комнате я съем несколько бриошей и шоколадных эклеров – если они заслуживают такого названия, – которые я предусмотрительно купил в кондитерской. А вы?

– Пожалуй, надо принять еще хинину, – сказал я грустно.