Зачем цветет лори

И сел у дерева, прислонился спиной, так, чтобы видеть поляну. Сзади были колючие кустарники, не слишком надежная защита, но хоть что-то. Он сжал свои кинжалы и прикрыл глаза.

«Не нравится чувствовать себя беспомощным, да?» — прозвучал в его голове тихий голос, и аид сжал рукоятки клинков так, что побелели пальцы.

Проваливаясь в темноту, Ран еще успел подумать, что во время их близости он совсем не чувствовал запах лори… Видимо, Анакин помог раяне скрыть его.

Но это больше не имело никакого значения.

Ран Лавьер не привык врать самому себе. И уже понял, что то, что он чувствует к раяне, не имеет никакого отношения к цветку.

Он пришел в себя в темноте. Ночное небо затянуто тучами, даже звезд не видно, и в лесу царила кромешная тьма. Аид тронул рукой бок, чувствуя слабое движение силы. Еще не полностью, но дар почти выжег отраву, и силы возвращались. Он зажал рану, пытаясь излечить себя. Повязка была насквозь мокрой и липкой, внутри разлилась противная слабость. Силы хватило лишь на то, чтобы остановить кровь, и то не полностью.

Лавьер поднялся, хватаясь за ствол дерева, постоял, шатаясь.

Он не знал, были ли у Барнетта сообщники и сколько их, не знал, выжил ли хоть кто-нибудь из его стражей. И понимал, что в таком состоянии не сможет долго сопротивляться, если найдутся желающие убить его. А как показывает опыт, такие всегда находятся…

И в то же время он понимал, что ему нужна помощь. Хотя бы место в тепле, где можно отлежаться.

Он вспомнил тусклое кольцо, что висело на шее раяны, и сжал зубы. Все-таки надо было убить ее сразу. В тот день, когда он увидел ее впервые. Он всегда знал, что за все приходится платить, рано или поздно.

Лавьер распутал ноги коня, забрался в седло и тронул поводья.

Оникс проснулась и улыбнулась, почувствовав знакомые с детства запахи ритуальных трав. Все обители скорби пахли одинаково, и сейчас она чувствовала себя как дома. Девушка поднялась с жесткой койки, оделась, пригладила волосы.

Она уже четыре дня жила здесь, помогала монахиням и старалась ни о чем не думать и не вспоминать. Получалось плохо. Внутри ее было пусто и тихо, Оникс не чувствовала ни радости, ни удовлетворения, сейчас она почти верила в то, что у раян нет чувств. Впрочем, ее это вполне устраивало.

И здесь было спокойно.

В обители жили только женщины, а умирающим старикам, которые приползали к воротам, не было никакого дела до запаха лори.

Монахини с радостью приняли в свою вотчину девушку — как и во всех обителях, здесь тоже не хватало рабочих рук, тем более молодых и сильных. Снадобье Анакина больше не действовало, и Оникс снова чувствовала себя здоровой. Она занималась привычными делами, почти не разговаривала и успокаивалась. И не выходила за каменную ограду обители.

Она почти поверила, что все закончилось.

Почти.