Забытые смертью

— Вовка! Слышь, художник? Давай, очухивайся! Ну, промудохался ты дольше, чем надо, впредь

шустрей вкалывать станешь! — уговаривал одноглазый Леха. И, устав упрашивать, поднял мужика, понес к палатке, приговаривая по пути: — Совсем слабак! Меня тайга целый год по башке била поначалу. И ни хрена! Она меня по колгану, я ее — в корень! С катушек лишь два раза смела, И то ненадолго. А этого — уложила! Видно, совсем негодный к тайге!

Но через час Володька вернулся на деляну. Голова гудела. На плечах и спине — царапины, ссадины, синяки. На голове — шишки. Мужик крепился, хотя ноги еще дрожали.

— Потаскай ветки к костру. Не стоит тебе на обрубке сегодня! Нагибаться трудно. Помоги Митеньке! — предложил Никитин Володьке, но тот взял топор, молча пошел обрубать сучья. И до вечера сумел пересилить себя…

Зато работал с оглядкой. Прислушивался к голосу бензопилы. И не уходил в воспоминания настолько, чтобы не уловить последних секунд падения спиленных деревьев.

Володька уже не мешкал. Первое крещение, как говорили лесорубы, пошло впрок. Но тайга на том не успокоилась. И уже через месяц после случившегося поставила новую подножку."

"Едва подошел Прохоренко к старой липе, чтобы подготовить ее под хлыст, снес вершину, как изнутри, не примеченные никем, вылетели из дупла дикие пчелы, устроившие в стволе свой улей. Они облепили Володьку с макушки до колен.

Мужик вначале пытался отбиваться, катался по траве, кустам. Но пчелы неслись за ним густым шлейфом, обволакивали, жалили нещадно.

Володька взвыл не своим голосом. На нем не оставалось живого места. И оглянувшийся Никитин, сообразив, что происходит, закричал:

— Беги в реку! Скорей!

Володька нырнул в Алдан, забыв сбросить сапоги. Пчелы оставили его в покое, улетели. Но Прохоренко в это не поверил. Все тело болело так, будто его пытали раскаленными иголками. Он весь опух.

Фелисада, увидев его, не на шутку испугалась. Мужика тошнило, в теле — слабость. И, оглядев Володьку, повариха поняла — отравили пчелы человека своим ядом, переусердствовали.

До вечера отпаивала зверобоем. Прохоренко терял сознание. Температура подскочила к сорока. Фелисада протирала Володьку раствором уксуса, заставляла пить молоко.

Мужики, забыв о сумерках, забросили сеть в реку и, поймав пару осетров, натирали грудь и спину художника свежим жиром.

— Ты, того, не откидывайся прежде времени! Мы твоих супостатов из улья выкурили. Из липы — насовсем. Зато и меду взяли — три ведра! На всю зиму хватит! — успокаивал, отвлекал Володьку Вася-чифирист.

От напоминания о пчелах Прохоренко мутило. А Фелисада на третий день заставила его пить воду с медом. И помогло…

Едва спала опухоль и он вышел на работу, считая, что тайга перестанет испытывать его, на новую неприятность напоролся. Змея укусила.